Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан - Страница 26

«Разум есть у тебя? — спрашивал себя Марк Аврелий вскоре после времен Пилата. — Есть. Зачем же без него обходишься? Или чего еще желаешь, когда он делает свое дело?»[162]

Именно этим он и занимался в «Размышлениях», в своем дневнике. Он испытывал собственное мышление, заставляя разум работать пером, вместо того чтобы полагаться на допущения или первые впечатления.

Нужен настоящий труд, чтобы защититься от собственных предубеждений. Нужна сила, чтобы оставаться открытым, особенно с годами. Мы устаем. Начинаем чувствовать непогрешимость. Привыкаем считать, что знаем лучше всех.

Двигаясь по жизни, мы накапливаем мнения.

И потому нам все труднее учиться; в нашей чашке остается все меньше места.

Мы должны постоянно опустошать и мыть свой сосуд, если хотим сесть за чай с мастерами, если хотим достичь просветления.

Пишите, чтобы мыслить верно

Для монаха-трапписта Томас Мертон и впрямь был на удивление разговорчив. По крайней мере, на бумаге.

Обратившись в католичество в 1940-х годах, он поселился в монастыре Ордена цистерцианцев строгого соблюдения (иначе именуемых траппистами) в Кентукки. Слово «строгого» означало, что Мертон понимал, на что идет: целомудрие, послушание, бедность, а вдобавок физический труд и ритуалы. Трапписты не дают обета абсолютного молчания, но основу их религиозной практики составляют уединение и тишина. Веками их знали как монахов, которые не разговаривают.

Ради жизни в Гефсиманском аббатстве[163] Мертон отказался от всего, кроме любви к писательству.

«Я должен также изложить на бумаге, кем я стал, — писал он в своем дневнике в 1949 году. — Это нелегкое призвание. Быть наилучшим монахом, каким только способен, и при этом оставаться самим собой — и писать об этом: перенести себя на бумагу… с полнейшей искренностью и цельностью, ничего не маскируя…»

Сочувствующий настоятель поддержал его и поручил Мертону переводить и осмыслять различные древние и религиозные тексты по давней монашеской традиции[164]. Задача была не из легких. По словам Мертона, порой это было пыткой, почти распятием — тяжкий труд, который мгновенно поймет любой, кто хоть раз брался за перо.

Но в том-то и суть: он делал это именно потому, что было трудно. Писательство — это своего рода епитимья, готовность обнажить душу и отдать себя на суд. И все же письмо и редактура — еще и рутина, как любой физический труд. Мертон превратил это в духовный процесс, в часть своего пути к вере и сквозь нее. Он публиковал сборники стихов, он написал пятисотстраничные мемуары «Семиярусная гора», мгновенно ставшие бестселлером — и остающиеся им по сей день. Он создавал биографии святых и мистиков. Писал письма монахам и последователям других религий. Занимался общественной деятельностью. Объем одних его неопубликованных текстов составлял почти миллион слов.

Его произведения дошли до целого поколения искателей и мыслителей. Его труды поддерживали его церковь. Он испытывал себя, он познавал Бога.

Но не всем нравилась идея монаха, который не молчит. «Скажите этому болтливому трапписту, давшему обет молчания, чтобы он заткнулся!» — писал один разгневанный критик. Редактор Мертона, великий Роберт Жиру, считал эту критику абсурдной. «Писательство, — объяснял он, — это форма созерцания». И именно так — «Семена созерцания» — называлась одна из лучших книг Мертона, ставшая классикой духовной литературы.

В своих книгах, письмах и записных книжках Мертон не рассказывал людям, что думает. Он разбирался в собственных мыслях. Размышлял на бумаге, щедро и мужественно делясь мыслями с миром.

Он не столько писал, сколько мыслил пальцами. Питер Берк, один из биографов Монтеня, полагал, что эссе французского философа — это и есть «попытка человека застичь самого себя за мышлением». Монтень говорил, что пишет так, словно беседует с другим человеком. Но это не значит, что его эссе были небрежными или импровизированными. Монтеню приходилось сидеть и по-настоящему думать: перетекание мыслей из мозга через руку и перо переносило на бумагу глубокие раздумья, которые затем шлифовались, поскольку философ продолжал править свои тексты до самой смерти.

Лишь глупец хватается за первую мысль. Мудрый человек берет время на размышление.

В 1941 году, всего через несколько дней после нападения на Перл-Харбор, перспективного генерала Дуайта Эйзенхауэра вызвали к Джорджу Маршаллу, начальнику штаба армии США. Маршалл объяснил, что Япония собирается захватить Филиппины и десятки других островов в Тихом океане. Америке предстояла война на два фронта[165] с линиями снабжения, растянутыми на тысячи миль.

«Каков должен быть наш общий план действий?» — спросил Маршалл Эйзенхауэра.

Офицер иного склада начал бы размышлять вслух — импровизировать, набрасывать идеи. Но не Эйзенхауэр. Он понимал, что на кону его карьера — и, возможно, миллионы жизней.

«Дайте мне несколько часов», — сказал он. Взяв бумагу, ручку и пишущую машинку, Эйзенхауэр занял свободный стол в коридоре Отдела военного планирования и принялся за работу. Чего ждет Маршалл? Что возможно? Что в приоритете? Какие риски допустимы? Какие ресурсы требуются?

Поразмыслив, Эйзенхауэр начал излагать свои мысли, понимая, что Маршаллу нужны от него «краткие, веские… обоснования», а не «ораторские приемы, правдоподобные аргументы или блестящие общие слова». Эйзенхауэр свел воедино беседы с наставником, генералом Фоксом Коннером, взял идеи из прочитанных книг и курсов военного колледжа, использовал опыт работы, проделанной для предыдущего начальника штаба, и знания, накопленные за тридцать лет службы. К вечеру он вручил Маршаллу служебную записку объемом в триста слов на желтой линованной бумаге под заголовком «Помощь Дальнему Востоку / Необходимые шаги» и дополнил ее устным докладом.

Маршалл почти наверняка уже обдумал большую часть написанного. Задание было своего рода проверкой. Как мыслит этот офицер? Как подходит к решению проблем? Как справляется с давлением? Видит ли общую картину? Способен ли внятно изложить то, что знает и что предлагает сделать?

«Согласен», — отозвался Маршалл о плане Эйзенхауэра и велел приступать к исполнению.

Так началось одно из самых эффективных партнерств той войны, которое привело к победе и проложило Эйзенхауэру путь к президентству.

Успех любой кампании или карьеры — идет ли речь о том, чтобы вести людей в бой, спасать их души или продавать им товары, — зависит именно от такого мышления.

Несколько лет назад руководители Amazon устали от того, что их драгоценное время уходит на бессмысленные и глупые совещания. Поэтому они запретили презентации в PowerPoint и мозговые штурмы. Они распорядились: перед любой встречей проводящий ее руководитель должен потратить несколько дней на написание шестистраничного структурированного меморандума, содержащего всю необходимую информацию по теме — доступные варианты и желаемые цели.

Как объяснил однажды Джефф Безос акционерам Amazon, после написания эти меморандумы правятся коллегами, откладываются на пару дней, а затем пересматриваются снова для окончательной доводки. Каждое собрание в компании начинается не с болтовни, а с примерно тридцатиминутного спокойного вдумчивого чтения — почти как в читальном зале библиотеки.

Вместо того чтобы брать ответы с потолка, руководители Amazon, подобно Эйзенхауэру, сначала приводят мысли в порядок. И только потом, как говорил Безос, после этих тихих минут сосредоточенности, когда все уже находятся на одной волне в понимании сути рассматриваемой проблемы, — только тогда они могут переходить к бурному хаотичному обсуждению. «Я хочу, чтобы эти меморандумы походили на пение ангелов с небес, — объяснял Безос, — столь же ясные и прекрасные. А вот само совещание уже может быть сумбурным».