Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан - Страница 41

И все же этот человек вырос в убогой лесной хижине, которую трудно было назвать домом; она мало чем отличалась от жилищ тех самых горцев.

У юного Авраама Линкольна не имелось ни элитных школ, ни гувернеров. В общей сложности он проучился в школе меньше года. У него просто не было такой возможности. Вместо того чтобы отправить сына учиться, отец отдавал его в батраки на соседние фермы. Это был каторжный труд: корчевать пни, сеять, ходить за скотом, тесать жерди для изгородей, рубить дрова — и все это ради полуголодного существования в жестоком, беспощадном краю.

Он родился не в богатстве. У его семьи не было ни изумрудной шахты[247], ни обширных фамильных поместий. Его деда убили индейцы на глазах у всей семьи. «Крик пантеры тогда страхом ночь наполнял, — писал Линкольн, — и медведь загонял кабана»[248]. Приходилось противостоять не только дикой природе, но и обществу: семью Линкольнов не раз обирали земельные спекулянты и алчные дельцы.

Годы спустя, когда его попросили рассказать о детстве, Авраам Линкольн ответил, что вся история его семьи укладывается в одну строку поэта Томаса Грея: «Короткие анналы бедняков»[249].

Монтень усвоил латынь как родной язык. Линкольн в детстве не знал никого, кто мог бы прочесть на ней хоть слово, и со смехом вспоминал, что в их глуши на человека, владеющего латынью, «смотрели как на колдуна». У Монтеня была договоренность с учителем, позволявшим ему читать сверх школьной программы. Отец Линкольна, который не умел даже расписаться, ненавидел пристрастие сына к чтению, считая это отлыниванием от работы и блажью, и порой со зла уничтожал его бесценные книги.

Чтение стало для мальчика спасением от гнетущей реальности, первым окном в мир больше его собственного. «Я не собираюсь вечно копаться в грязи, корчевать пни, лущить кукурузу, тесать жерди и все такое прочее», — заявил он другу семьи. Он читал, и читал, и читал… сколько бы отцовских побоев ему это ни стоило.

«Не припомню я Эйба после двенадцати лет без книжки под рукой», — рассказывал двоюродный брат. «Он читал все книги, до каких только мог добраться, — вспоминала мачеха. — Читал усердно: ложился рано и вставал рано, чтобы читать». После работы он хватал с полки ломоть кукурузного хлеба, откидывался на спинку стула и читал часами. Она видела, как этот странный, долговязый подросток, измотанный работой на ферме, не просто читал, а, наткнувшись на особенно поразивший его отрывок, переписывал его — просто чтобы почувствовать, как слова текут через кончики пальцев. У нее сердце сжималось от того, что семья не могла позволить себе бумагу, но Линкольна это не смущало: он выводил цитаты на старых деревянных досках. Не самый изящный метод, но он работал: то, что он читал и слышал, «запечатлевалось в его уме… он никогда не терял ни факта, ни своего понимания этого факта».

«Я помню, как уходил в свою крошечную спальню, — рассказывал однажды Линкольн, — послушав вечером разговоры соседей с отцом, и проводил немалую часть ночи, расхаживая взад-вперед и пытаясь разгадать точный смысл некоторых их фраз, казавшихся мне туманными. Стоило мне напасть на след мысли, и я не мог уснуть, пока не настигал ее; а когда думал, что поймал, я не мог успокоиться, пока не повторял ее снова и снова — пока не перекладывал ее на язык, достаточно простой, как мне казалось, чтобы его мог понять любой знакомый мальчишка».

Возможно, именно этот кропотливый процесс и породил метафору, которую Линкольн использовал для описания своего разума. «Мой ум подобен куску стали, — сказал он позже другу, — на нем очень трудно оставить царапину, но почти невозможно потом стереть». Как и Клеанф, Линкольн усваивал знания медленно, но не забывал того, что выучил, — и это мощное сочетание.

Впрочем, сам он был отнюдь не из стали. «Всем, что я есть и чем надеюсь стать, я обязан матери», — говорил он о нежной, любящей женщине, умершей, когда ему было девять лет. На смертном одре она попросила детей «быть хорошими и добрыми… друг к другу и к миру». Не меньшую роль сыграла и любящая мачеха, которая, оказавшись в семье Линкольнов, увидела почти одичавших детей в жалкой лачуге. Именно она отмыла их, окружила нежностью и лаской, которые помогли сформировать человека, разительно непохожего на окружающую жестокость.

Одной из книг, которую Линкольн перечитывал снова и снова, были «Уроки красноречия» Уильяма Скотта, привезенные мачехой. Книга была полна строк, которые он запечатлел не только на досках, но и в собственной душе. Там были и слова Грея об анналах бедняков. «Вы должны любить учение, чтобы овладеть им», — гласил другой отрывок из книги Скотта. «О человеке, знакомом с историей, можно в некотором отношении сказать, что он жил с начала мира…» «Никогда не превращайте боль и страдание в забаву и не относитесь даже к самому ничтожному насекомому с бессмысленной жестокостью».

Так что образование он не получил, а завоевал. Один друг назвал его упрямым читателем. Он не бросал тему или автора только потому, что было сложно. «Достаньте книги, — сказал однажды Линкольн, — и читайте, и изучайте их, пока не уясните главное; в этом все дело». Он не мог сравниться начитанностью со сверстниками, поступившими в Гарвард или Вест-Пойнт. Были пьесы Шекспира, до которых у него руки так и не дошли, зато прочитанные он, по собственному признанию, усвоил так глубоко, как мало кто из живущих.

Его тяга к знаниям опиралась на твердость — внутреннюю дисциплину, позволявшую выдерживать пересуды окружающих, и физическую выносливость, помогавшую переносить суровую и бедную жизнь, доставшуюся ему от рождения. Соседи знали: если в нескольких днях ходьбы найдется книга, он придет ее прочесть. Чтение для него означало многие километры пешего пути — и это после долгих часов работы в поле.

«Я подниму больше любого», — говаривал он, уже будучи президентом. «В молодости меня ни разу не уложили», — вспоминал он свои успехи в борьбе. Всего за несколько дней до смерти, после долгого дня рукопожатий, 56-летний Линкольн поразил группу солдат: он взял семифунтовый топор[250] за конец топорища и долго держал на вытянутой руке параллельно земле — совершенно неподвижно. Ни один из молодых солдат не смог повторить трюк бывшего дровосека. «Человек с не таким железным сложением, — заметил один друг, — рухнул бы под тяжестью бремени, которое он нес четыре года — четыре года, полные забот, каких история еще не знала».

Хотя в детстве благодаря книгам он странствовал по множеству далеких земель и минувших эпох, свое первое путешествие по стремительно растущей стране Линкольн совершил лишь в девятнадцать лет. Двадцать три столетия назад Геродот изумлялся тому, как вавилоняне строили лодки для торговли на Евфрате, чтобы по прибытии разобрать их и продать по частям. Линкольн дважды проделал то же самое во время сплава по Миссисипи, путешествуя из Иллинойса в Новый Орлеан — через Сент-Луис, Мемфис, Виксберг, Натчез, Батон-Руж; его деревянные плоты размером пятнадцать на сорок футов[251] разбирали на строительные материалы для домов, а сам он изрядную часть пути домой преодолевал пешком. По пути он отбивался от бандитов и слышал незнакомые языки (креольский, французский, испанский). Он видел великое богатство и крайнюю нищету, огромные здания и новые технологии.

Он и не подозревал, что именно это близкое знакомство с «Отцом вод»[252] ляжет в основу его стратегического плана победы в Гражданской войне. Или что попытка снять застрявшую лодку с мели в Нью-Сейлеме вдохновит его на разработку устройства для преодоления мелей — он стал единственным американским президентом, получившим патент[253].