Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан - Страница 53

«Бывало, я не покидал завод по три-четыре дня — не выходил даже на улицу, — рассказывал Маск репортеру после тяжелого периода в Tesla. — И все это шло в прямой ущерб общению с детьми. И встречам с друзьями».

Неудивительно, что его психическое здоровье пошатнулось. Отношения пострадали. Сердце ожесточилось. Худшие импульсы вышли из-под контроля. Все, что хоть отдаленно напоминало покой или счастье, ускользало. Он называл свою жизнь трудной и мучительной. Однажды он сравнил управление компанией с «жеванием стекла и вглядыванием в бездну». Со временем, сказал он, вглядываться уже не так страшно, но жевать приходится без конца. Вероятно, именно поэтому он сказал тому же репортеру, что, хотя некоторые проблемы в бизнесе отступили, «в плане личной боли худшее еще впереди».

Когда другой журналист спросил, был ли шторм в его разуме «счастливым штормом», он с горечью ответил отрицательно. «Нет, — сказал Маск. — Я помню, что даже в счастливые моменты в детстве постоянно ощущал, будто в голове бушует ураган».

Вот человек, способный решить любую мыслимую техническую задачу, но неспособный наладить собственную жизнь и по-прежнему не разобравшийся с нерешенными проблемами из детства. У него есть все деньги мира, но обнаружилось, что за них не купишь то единственное, что стоит дороже всего. Его работа, возможно, и чудо, но его повседневная жизнь — сплошное страдание.

Если самопонимание — редкость среди великих, то истинное счастье встречается еще реже.

Что странно… ведь в этом, пожалуй, и состоит весь смысл жизни.

Для обозначения счастья Аристотель использовал слово эвдемония, и это, по его словам, высшее проявление человеческого благополучия. «Мудрость порождает счастье, — говорил он, — не так, как медицина порождает здоровье, а так, как само здоровье порождает здоровье».

Мудрость — это счастье. Счастье — это мудрость. И это не тавтология. Никто не будет счастлив, не раскрыв своего потенциала, и все же: можно ли расцвести без радости и счастья?

В потрясающем сообщении опозоренный инвестор Сэм Бэнкман-Фрид изложил своей девушке причины, почему им не стоит быть вместе. «Я делаю людей несчастными, — писал он. — Даже тех, кого я вдохновляю, я не делаю по-настоящему счастливыми. А быть со мной — просто каторга. Это чертовски паршиво — быть с тем, кто a) не может сделать тебя счастливой, b) по-настоящему не уважает никого, кроме себя, c) постоянно думает обидные вещи, d) у кого нет на тебя времени, e) и кто половину времени хочет побыть один».

В группах взаимопомощи подобные откровения называют «глубоким и бесстрашным анализом себя»[321], но Бэнкман-Фрид просто перечислял факты, а не занимался подлинным самопознанием. Потому что человек с настоящим самоанализом воспринял бы эти наблюдения как сигнал пожарной тревоги — знак, что требуется немедленное вмешательство. Но эго Бэнкмана-Фрида (и, судя по всему, глубокая депрессия) нормализовало такое отношение: он принимал его за свойство, а не дефект в работе интеллекта и образа жизни.

«Однажды я спросил его, как он может быть счастлив», — рассказывал его друг и один из первых сотрудников. Тот ответил: «Счастье неважно».

Древние с подозрением относились к счастью, зависящему от внешних факторов. Они полагали, что истинное счастье — счастье, основанное на добродетели, — можно обрести в любой ситуации. И хотя годы изгнания или мучительная болезнь — испытание нелегкое, они считали, что мудрый и дисциплинированный человек способен расцвести и в таких условиях: находить умиротворение, юмор и любовь.

Для слишком многих людей и слишком часто счастье зависит от условий. Мы думаем, что будем счастливы, если достаточно добьемся, достаточно совершим, достаточно приобретем; если нас будут достаточно уважать, если мы встретим нужного человека, если проживем достаточно долго. Нас охватывают страх, тревога и ужас, потому что мы беспокоимся: если что-то случится — или не случится, — то мы не сумеем быть счастливы.

Помните: основа стоицизма — сосредоточенность на том, что вам подвластно. Счастье, зависящее от того, что вам неподвластно, — верный рецепт несчастья.

Пусть вы не властны над поступками других людей или событиями в мире, но вы властны над своим отношением к происходящему. Вольтер говорил, что наш самый важный выбор — быть в хорошем настроении. Мы можем выбрать улыбку. Можем выбрать надежду. Можем выбрать верный взгляд на вещи. Мы можем выбрать хорошее настроение — не потому, что все идет, как нужно, и не потому, что светит солнце и погода прекрасна, а потому, что мы достаточно мудры и сильны, чтобы обратить любую ситуацию во благо.

Великий баскетбольный тренер Джордж Равелинг рассказывал, какого активного труда это требует. Каждое утро он просыпался, садился на край кровати и предлагал себе два варианта. «Джордж, — говорил он себе, — ты можешь быть либо счастливым, либо очень счастливым».

Сенека писал: «Я думаю, первое доказательство спокойствия духа — способность жить оседло и оставаться с самим собою»[322]. Сенека не был ни идеальным стоиком, ни идеальным человеком. Но понимание эпикурейства и симпатия к нему привнесли в его труды, а главное — в его жизнь, то ощущение счастья, которое не всегда встретишь у других стоиков. Эпикур говорил: «Из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее — это обретение дружбы»[323].

Направляя свои мысли в нужное русло, вы можете обрести не только стойкость, но и способность испытывать радость, любовь и довольство жизнью. У Сенеки были друзья. Он умел радоваться жизни. Умел извлекать из нее лучшее — как из невзгод, так и из достижений. Он понял, что цель самосовершенствования — быть хорошим другом другим… и себе самому.

Покой, как и образование, — это не то, что дает вам мир; это то, что вы даете себе сами. Это возможно где угодно и когда угодно. Если то, чему вы учитесь, не дает вам инструментов для обретения этого покоя, какой в этом прок?

Линкольн знал депрессию. Он прошел сквозь «огненное испытание». Выстоять ему помогал юмор. Помогал и философский склад ума — ощущение, что эти трудности, как и все иное, однажды пройдут. И все же справедливо сказать: хотя Линкольн прошел через нищету, горе, войну, стресс, через непростой брак, он в целом был счастливым человеком — человеком, который обрел спокойствие и мир в душе посреди внешних чрезвычайных обстоятельств. Пожалуй, это одно из самых впечатляющих его достижений: он сумел быть счастливым вопреки всему.

У Леонардо да Винчи было тяжелое детство. Ему не всегда нравились политические интриги мира искусства, но с ним было весело. Он черпал радость в красоте мира и бесконечных хитросплетениях разума. Жизнь де Голля была наполнена самоотверженной любовью к больной дочери[324]. «Жизнь — это школа, в которой мы проводим все свои дни, — писала Элеонора Рузвельт, — и к сорока пяти годам мы должны знать, что счастье нельзя найти, что оно никогда не дается нам по какому-то праву, но мы должны заслужить его, отдавая себя». «Самый верный способ быть счастливым, — писала она много лет назад в школьном сочинении, — это искать счастья для других».

Когда у Джона Стюарта Милля случился нервный срыв, он поставил под сомнение все: отцовские установки и главенство идей и рациональности. Потрясенный до глубины души, он писал: «Я никогда на деле не колебался в убеждении, что счастье есть мерило всех правил поведения и цель жизни». Он нащупал нечто важное, осознав, что проблема кроется в самом его намерении, в страстном желании быть счастливым и мудрым. «Но теперь я полагал, — писал он, выходя из оцепенения, — что этой цели можно достичь лишь тогда, когда не делаешь ее непосредственной целью». Нельзя обрести счастье или мудрость, целясь в них как в яблочко.