Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан - Страница 55

Мы должны пережить его, выдержать его, понять его.

Мы страдаем — это неизбежно. Но родится ли из этого истина — зависит от нас.

Смейтесь

Снова казалось, что война проиграна. Катастрофы шли одна за другой.

Когда осенью 1862 года Линкольн созвал кабинет, министры, вероятно, ожидали новых дурных вестей. Или очередного раунда споров по вопросу рабства, расколовшему правительство. У каждого было свое серьезное дело к президенту, каждый намеревался продвинуть собственную повестку.

Войдя в кабинет, они застали Линкольна за чтением. Подняв глаза, Линкольн с улыбкой спросил, знакомы ли они с творчеством юмориста Артемуса Уорда[327]. «Позвольте мне прочесть вам одну главу, она очень смешная».

Министрам было не до смеха; никому из них не понравились примитивные шутки из главы, которую Линкольн читал вслух. Но Линкольн — чей хохот, как однажды заметили, напоминал ржание дикого коня — получал такое удовольствие, что не остановился и прочел вторую главу. «Джентльмены, почему вы не смеетесь? — спросил он. — Если бы я не смеялся при таком страшном напряжении, что давит на меня днем и ночью, я бы умер; и это лекарство нужно вам не меньше, чем мне».

Затем, немного развлекшись и — как и было задумано — застав министров врасплох, он перешел к истинной цели и предложил то, что впоследствии станет Прокламацией об освобождении рабов — одной из самых серьезных и значительных политических идей в истории человечества.

Сенека и вовсе считал смех неотъемлемой чертой мудрости и в доказательство приводил пример двух знаменитых философов Античности — Демокрита и Гераклита. «Ведь этот [Гераклит], всякий раз как обращался к общественной деятельности, проливал слезы, тот же [Демокрит] смеялся. Этому все то, чем мы занимаемся, казалось тяжелым трудом, тому — вздором. Итак, нужно все смягчать и переносить терпеливо: благоразумнее насмехаться над жизнью, нежели отчаиваться»[328].

Сломит ли нас понимание мира или заставит лишь покачать головой? Будем мы смеяться или плакать?

Линкольн понимал, что юмор — мощное оружие. Что он не только снимает напряжение, но и позволяет эффективно донести мысль.

Накануне Гражданской войны, когда один политик советовал Линкольну сдать Югу несколько фортов, чтобы не провоцировать конфликт, президент в ответ рассказал басню Эзопа о девушке, которая хотела выйти замуж за льва. Ее родители беспокоились, что лев может ей навредить, поэтому в обмен на свое согласие попросили зверя вырвать когти и зубы. Когда лев это сделал, они тут же его убили. Политик посмеялся, но настаивал, что это «не вполне удовлетворительный ответ».

На самом же деле ответ был в самую точку.

Так Линкольн косвенно указал на абсурдность политики умиротворения — используя юмор как инструмент. Неважно, понял ли намек тот политик, потому что поняли остальные. Этот прием Линкольн оттачивал годами. Еще будучи конгрессменом, когда атмосфера за политическими обедами накалялась, он откладывал приборы, произносил: «Это напоминает мне об одном случае…» — и начинал одну из своих дурацких баек. Его друзья знали: сейчас грянут взрывы хохота, и беседа уже вряд ли вернется к спорной теме.

В политической среде того времени Линкольна постоянно подталкивали к расистским клише. Он мастерски уклонялся от этих ловушек, часто скрывая в своих репликах поистине крамольные мысли. «Если белый мужчина хочет жениться на негритянке, — пошутил Линкольн в разговоре с репортером, — пусть женится, если, конечно, негритянка это выдержит». Он почти жестоко высмеял своего расистски настроенного оппонента Стивена Дугласа, пошутив, что, хотя сам никогда не помышлял о женитьбе на чернокожей женщине, «Дуглас и его друзья, похоже, страшно боятся, что не удержатся от этого, если не будет закона, который им это запретит». А когда во время войны его прямо попросили осудить «метисацию», то есть смешение рас, Линкольн с улыбкой объяснил, что не может этого сделать, поскольку это «демократический способ выращивания достойных сторонников Союза, и я не намерен посягать на этот патент».

Смех помогает истине попасть в цель. Он обезоруживает. Зачастую он пролетает мимо тех, кого вы и не хотели задеть. В этом и заключается искусство шута, не так ли?

Люди не всегда понимали чувство юмора Линкольна и не всегда ценили его истории. Дураки редко бывают смешны — во всяком случае, намеренно. В 1864 году некоторые противники Линкольна даже держали на съезде плакаты с надписью: «Довольно вульгарных шуток». В этом есть что-то трагичное: сотни тысяч людей гибли на полях сражений, а этих расстраивали грязные шутки? Хрупкие, глупые люди.

Некоторые его истории и впрямь были довольно скабрезными — он сам это признавал. Сборник его юмора, по его собственным словам, «смердел бы, как тысяча нужников». В одной истории Линкольн рассказывал о розыгрыше, когда он пытался нагадить в шляпу спящего друга, но тот, предвидя это, подменил свою шляпу шляпой самого Линкольна[329]. Было ли это на самом деле? Линкольн крал шутки как художник: черпал из самых разных источников, переиначивал на свой лад и подправлял так, чтобы они соответствовали моменту[330].

Подобные байки часто раздражали его министров, которые считали их неуместными или неважными. Они не улавливали сути — не только того, что делал Линкольн, но и жизни вообще. А ведь слова «Что тут смешного? Не понимаю» говорят о человеке гораздо больше, чем ему кажется. Требуются интеллект, чтобы понять ситуацию, и мудрость, чтобы увидеть в ней комичное.

Сегодня поэзия по большей части серьезна и эмоциональна, а вот в древности многое было непристойным и смешным. Шекспир написал семнадцать комедий, и даже в самых мрачных его пьесах есть реплики, вызывающие смех. Сенека написал целый памфлет, высмеивающий императора, который отправил его в изгнание. Название Apocolocyntosis (divi) Claudii выглядит серьезным, но перевод — «Отыквление (божественного) Клавдия» — подсказывает, какая это едкая и уморительная сатира[331]. Черчилль известен своими остротами не меньше, чем величественными речами.

Нужно виртуозно владеть языком, эмоциями и даже эмпатией, чтобы говорить правду, вызывая при этом смех или улыбку у других людей. И какой же это ценный навык — необходимый и для лидерства, и для дружбы: подбодрить человека, поднять настроение, помочь успокоиться.

Веселые люди фосфоресцируют. Они озаряют мир.

Мы знаем, что власть развращает, мы знаем, что она искажает восприятие. Вот почему так важно сохранять чувство юмора по отношению к самому себе. Когда врач собрался взять у Черчилля кровь на анализ, тот заметил: «Можете использовать мой палец или ухо, и, конечно, в вашем распоряжении мой зад почти бесконечной протяженности». Никто не подмечал неуклюжую и необычную внешность Линкольна быстрее, чем он сам. Он любил рассказывать шутку об уродливом человеке, который задался целью найти и убить того, кто выглядит еще хуже него. Давясь от смеха, Линкольн рассказывал, как этот человек нашел будущего президента, а тот разорвал на груди рубаху и воскликнул: «Если я уродливее тебя, то стреляй!»

Даже на самом пике своего могущества — буквально в те дни, когда столица Конфедерации пала под натиском армии Союза, — Линкольн все еще шутил над собственными слабостями. Обыгрывая задержки в пути, с которыми столкнулись спешившие в Ричмонд солдаты, Линкольн рассказал одну из своих последних историй. Некий человек попросил назначить его на высокий дипломатический пост. Когда президент отказал, тот попросил должность пониже, а после второго отказа — место таможенника. Получив отказ в третий раз, он попросил хотя бы брюки, лежавшие на стуле в кабинете. «Ах, — рассмеялся Линкольн. — Хорошо быть скромным».