Мудрость: как отличать важное от громкого и жить без самообмана - Холидей Райан - Страница 59

Жизнь бьет без предупреждения. Она вскрывает нас.

К чему мудрость, если не для этого?

Чтобы дать нам перспективу, силу, дать понимание самого трудного, что нам, единственным из всех живых существ, дано осмыслить.

«Размышлять о смерти — значит размышлять о свободе, — писал Монтень. — Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения»[358].

Подумайте, сколько людей живут в ежедневном страхе перед смертью. Больше всего их пугает то, о чем они меньше всего знают. «Я не хочу об этом думать…» — и все же они думают, и мысли эти никогда не бывают добрыми. И не только их жизни исковерканы незнанием смерти. Подумайте о людях, которые из страха умереть, из желания жить вечно готовы на что угодно, лишь бы остаться в живых. Тем самым они обесценивают и делают никчемной жизнь, которая у них есть. Или упускают столько в жизни, потому что отказываются рисковать ею. Упускают жизнь, потому что гонятся за бессмертной славой.

Если философия не может освободить нас из этой тюрьмы тревоги и страха, если не может вернуть нам дар настоящего момента, какой в ней прок?

Мы можем увидеть ту свободу, о которой говорил Монтень, в последних мгновениях Эпикура: они были исполнены глубокого счастья, несмотря на тяжелую болезнь. Сегодня мы считаем Эпикура любителем наслаждений, но на деле он старался освободиться от боли, которую мы причиняем себе сами, — то есть от той духовной боли, которую мы добавляем к своим физическим страданиям. Смерть не страшна, понял он после долгих раздумий на эту тему; страшно лишь мнение, что смерть страшна[359]. Он не мог повлиять на то, что жизнь прервется, но от него зависело, страдать ли от экзистенциального ужаса по этому поводу.

В конце концов, что плохого в том, чтобы не быть? Вас же это не беспокоило до рождения!

Вот почему мы снова и снова обращаемся к философии — чтобы осмыслить человеческую долю, чтобы справиться с самыми навязчивыми и мучительными мыслями. Поэт Тит Лукреций Кар, находившийся под сильным влиянием Эпикура, постоянно печалился при мысли о смерти и о том, что придется оставить детей:

Маленькая идея из учения Эпикура помогла ему преодолеть ту боль, что легко могла бы его парализовать: «Когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет»[361].

Наша смерть не утрата, ибо вместе с ней мы теряем и самих себя.

Memento mori.

Помни, что ты смертен.

А значит, нужно овладеть ars moriendi — искусством умирать.

Вся мудрость прошлого так или иначе была направлена на этот последний урок. В конечном счете вся она дает нам примеры, как это сделать.

Цицерон — смирившийся, но не испуганный — подпер подбородок рукой, как часто делал, погрузившись в раздумья, и посмотрел своим убийцам в глаза. «В том, что вы делаете, нет ничего достойного, — сказал он им, — но уж постарайтесь убить меня как следует»[362].

Монтень потерял брата из-за несчастного случая (подумать только — во время игры в мяч[363]); тяжело пережил смерть лучшего друга Этьена де Ла Боэси, когда тому было тридцать два; да и сам едва не погиб в результате падения с лошади. В пятьдесят девять лет смерть вернулась к нему. Монтень писал о страхе смерти. Боялся ли он? Он не жил в страхе. Не боялся задавать вопросы. Не боялся себя. Бросался в неизвестное. Ничего не объявлял запретным. Он писал о смерти: «Лишим ее загадочности, присмотримся к ней, приучимся к ней, размышляя о ней чаще, нежели о чем-либо другом. Будемте всюду и всегда вызывать в себе ее образ и притом во всех возможных ее обличиях»[364]. И в самом деле, смерть была для него не чужой. Она подобралась к нему вплотную во время того несчастного случая, который в итоге изменил его жизнь. Монтень пережил страшные вспышки чумы, одна из которых унесла треть населения Бордо. Он видел бойни и казни. Он похоронил всех детей, кроме одного. Он знал, что нет такого места и часа, где смерть не могла бы настичь человека, что она нависает над ним — и над всеми нами, — словно дамоклов меч.

Из этих размышлений о смерти он вынес острое ощущение, что время не ждет. По его словам, он ничего не оставлял недоделанным и ничего не откладывал на завтра. Прощался с близкими, когда мог. Он хотел, как сам говорил, чтобы смерть застала его за посадкой капусты — не пекущимся о кончине и уж тем более о несовершенстве своего огорода, а просто наслаждающимся моментом[365].

Он удалился от разложения и хаоса своего времени и обрел опору и силу… в самом себе. Вот для чего все это было, вот к чему все вело — как и для каждого из смертных. С невозмутимостью и достоинством.

Монтень всегда восхищался теми, кто умел шутить перед лицом смерти, кто мог встретить ее смехом. Теперь же, когда абсцесс горла убивал его, парализовав язык, каждое слово было на счету. Оценил ли он иронию в том, что один из величайших рассказчиков в истории наконец умолкает? Мог ли он посмеяться над этим?

Если мы хоть немного знаем Монтеня, то должны ответить «да»: он шел к смерти с любопытством и в добром расположении духа. Лишенный возможности шутить вслух, он, должно быть, смеялся про себя.

13 сентября 1592 года он в последний раз велел служить мессу, а затем покинул эту землю, завершив достойную жизнь достойным финалом — лучшее и редчайшее из человеческих деяний.

Да последуем же и мы его мудрым стопам.

Мудрость — это добродетель. Добродетель — это мудрость

«В начале было Слово», — написано у Гете в «Фаусте».

Затем он исправляется. Нет, в начале было Дело.

Это была книга о мудрости — четвертая и последняя в серии произведений о кардинальных добродетелях. Теперь, когда мы подошли к ее концу, стоит отметить: значение имеют не слова, а дела.

Странно говорить такое о столь бесплотной и умозрительной материи, как мудрость, но она не меньше любой другой добродетели требует действия. Нужно читать, слушать, спрашивать, искать, экспериментировать, жить, учиться. Мудрость — это труд, и немалый… и он не кончается никогда.

Мудрость — это еще и работа, которая предшествует остальным добродетелям. Без предварительного размышления мужество, самодисциплина или справедливость невозможны и, пожалуй, бессмысленны. Эдмунд Берк, входивший в тот знаменитый «Клуб», центром которого был Сэмюэл Джонсон, говорил, что мудрость — или благоразумие, как он ее называл, — не просто первая по рангу среди всех добродетелей, а «распорядитель, регулятор и мерило их всех». Вот почему мы говорим, что мудрость — мать добродетели. Она подсказывает нам, что, когда, где и кто.

Гераклит утверждал: «Единая мудрость — постигать знание, которое правит всем чрез все»[366]. На практике именно это управление и делает добродетели столь неразделимыми. Мудрость бесполезна без воли и решимости явить ее миру, направить на решение наших проблем и реализацию возможностей.