Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 22

Беликов переглянулся с Лебедевым. Лебедев молчал, опустив глаза.

— Еще одно, — вступил Веденский. — Женщина, роженица, послеродовое кровотечение. Матка дряблая, не сокращается. Кровь льет.

— Атоническое маточное кровотечение, — сказал я. — Первое, ручное обследование полости матки, убедиться, что нет задержавшихся частей последа. Если матка чистая, но тонус не восстанавливается, наружный массаж матки через переднюю брюшную стенку, сжатие двумя руками. Холод на живот. Спорынья, препараты ergotin для сокращения мускулатуры. Если кровотечение продолжается и все консервативные меры исчерпаны, тампонада полости матки стерильной марлей. В крайнем случае, если ничего не помогает, ампутация матки, иначе женщина погибнет от кровопотери.

Веденский посмотрел на Беликова. А за ним и Кулагин.

— Последний вопрос, — сказал Беликов. — У больного высокая лихорадка, озноб, тахикардия. На теле, на коже живота обнаруживаете бледно-розовые пятна, не выступающие над поверхностью, исчезающие при надавливании. Стул жидкий, зловонный. Что думаете?

— Розеолезная сыпь на коже живота при высокой температуре и диарее, это брюшной тиф до доказательства обратного. Немедленная изоляция. Строгий постельный режим, голод в остром периоде, затем жидкая пища. Обильное питье, холодные обтирания при температуре выше тридцати девяти. Каломель как антисептик кишечника. Главная опасность, помимо самой инфекции, перфорация кишечника, обычно на третьей неделе. Пальпировать живот с максимальной осторожностью, при малейшем подозрении на перитонит, хирургическое вмешательство. И еще… вы сказали — тахикардия? При классическом тифе пульс обычно отстает от температуры, мы наблюдаем относительную брадикардию. Однако если появилась тахикардия при розеолезной сыпи на животе — это может быть признаком уже случившейся перфорации или миокардита

Беликов снял очки. Положил их на стол. Помолчал.

— Дмитриев, будьте добры, подождите в коридоре. Минут пять, не более. Нам нужно посовещаться.

Вышел и закрыл за собой дверь. Коридор второго этажа был пуст. Из хирургической палаты доносились приглушенные стоны. Где-то внизу Дарья Егоровна распекала кого-то из сиделок. Все, как обычно.

Я прислонился к стене. Карман сюртука немного оттопыривался конвертом из Италии, который я вчера так и не вскрыл, а сегодня мне помешал Кудряш… хотя я так и не решил, буду ли его вскрывать.

Дверь кабинета открылась раньше, чем через пять минут.

— Заходите, — позвал Кулагин.

— Вот что мы решили, — сказал Беликов. — Я не буду ходить вокруг да около. Лечебница у нас маленькая, штат неполный, больных больше, чем мы можем обслужить. Это не клиника для высшего сословия с избытком персонала. Это городская больница, и каждая пара рук на счету.

Он поправил очки.

— Мы хотим предложить вам официальный перевод на должность палатного надзирателя. По табели это значительно выше служителя. Формально вы будете вести надзор за палатами, следить за состоянием больных, помогать при процедурах. На деле, думаю, вы понимаете, что от вас потребуется другое. Кому поручить считать простыни, мы найдем.

Лебедев кашлянул.

— Короче говоря, Дмитриев, нам нужен еще один врач. Диплома у вас нет, и мы это знаем. Но знания есть, это мы тоже видим. Будете работать как врач, числиться как надзиратель. Такие вещи в земских больницах встречаются сплошь и рядом, только обычно это фельдшера. Ну а у нас будет врач.

— Жалованье палатного надзирателя, — продолжил Беликов, — сорок рублей в месяц. Проживание и питание в больнице вам не нужны, поэтому всю сумму получаете деньгами. Помимо этого, у лечебницы есть некоторый премиальный фонд. Благотворительные поступления, пожертвования, мелкие суммы от городского управления. Из этих средств я смогу вам доплачивать. Итого выйдет не меньше восьмидесяти рублей. Возможно, больше, но обещать не стану, не хочу обманывать.

Восемьдесят рублей. Повышение с двадцати до восьмидесяти — это неплохо. И возможность работать врачом. Пусть пока неофициально… но это уже что-то, черт побери!

— Есть одно условие, — Беликов поднял палец. — Никакой самодеятельности. Вы работаете под надзором ординаторов. Любое решение, выходящее за рамки простых манипуляций, согласуете ними или со мной. Понятно?

— Понятно.

— Вы согласны?

— Согласен, Александр Павлович.

Беликов коротко кивнул. Лебедев протянул мне широкую ладонь и стиснул руку.

— Ну, добро пожаловать, Дмитриев.

Веденский пожал руку мягче, но дольше.

— У меня к вам будет много вопросов, — сказал он. — Этот прием с челюстью, я хочу, чтобы вы показали его на практике еще раз. И подробнее объяснили анатомическую логику.

— Покажу, — сказал я. — Без проблем.

Затем пожал руку и Кулагин. Все это было похоже на принятие в какое-то врачебное братство.

— Теперь можете идти домой, — произнес Беликов. — Сегодня у вас был сложный день, как я понимаю.

Затем он пошел провожать меня до дверей больницы.

— Один момент, Дмитриев. Эта история в парке. Полицейские сказали, что нападавший мертв. Мне не нужны подробности, но скажите честно: мне ожидать еще подобного?

— Нет, Александр Павлович. Это была личная история, и она закончилась.

Беликов внимательно посмотрел на меня из-под очков. Верит он или нет — понять невозможно. Хотя о чем я. Конечно, не верит.

— Хорошо. Завтра ждем вас.

Темнело уже совсем рано. Фонарщик на углу поднимал длинный шест к газовому рожку. Вечерний Петербург втягивал в себя сырость этого мира.

До Суворовского было двадцать минут пешком.

…Письма в конверте не было. Никакого текста, ни строчки. Внутри лежал один-единственный лист, и я осторожно вытащил его.

Акварельная бумага. Плотная, чуть шероховатая. Небольшой рисунок.

Пустое кресло у распахнутого окна, за которым бьет итальянское солнце. Свет залил подоконник, лег на пол широким пятном, высветил каждую складку на обивке. Акварель была тонкая, уверенная. Анна хорошо рисовала. Я этого и не знал.

Никакого текста. Ни подписи, ни даты, ни приписки на обороте. Только кресло и свет.

Пустое кресло. Солнце било в окно, тень от спинки ложилась на пол, четкая и резкая, а само сиденье оставалось залитым светом. Пустота в центре композиции. Яркая, слепящая. Вокруг нее все было выстроено. Край занавески, угол подоконника, корешок книги на столике рядом. Жизнь продолжалась, комната была обжита, а кресло стояло пустым.

Смотри, тебя здесь нет.

Я убрал рисунок обратно в конверт и положил в ящик стола.

Глава 9

…Больной лежал на спине, подтянув правую ногу к животу. Другую вытянул прямо. Лоб блестел от пота, хотя в палате было совсем не жарко. Возраст лет сорока, лицо землистое, глаза ввалились. На тумбочке стояла жестяная кружка с нетронутым чаем.

— Когда началось? — спросил я.

— Со вчерашнего вечера, — он говорил почти шепотом. — Тянуло внизу, а потом как резануло…

Трофимов стоял по другую сторону койки. Мрачный, суровый, Рыжеватые брови сдвинуты. Впрочем, другим я его пока еще не видел. Кулагин — рядом с ним.

Я откинул одеяло. Живот вздут, но не равномерно, правая подвздошная область выбухала заметнее. Перкуторно там определялся тимпанит. При пальпации больной вскрикнул и схватил меня за руку.

— Потерпите, — сказал я. — Уберите руку.

Напряжение брюшной стенки справа было выраженным. Симптом Щеткина-Блюмберга положительный. Температура, которую Трофимов измерил час назад, тридцать восемь и четыре. Пульс сто двенадцать.

— Давно ли стул был? — спросил я.

— Позавчера. С тех пор не ходил.

Я повернулся к Трофимову.

— Аппендикулярный инфильтрат. Возможно, уже с нагноением. Живот напряжен, температура растет, пульс частит. Если не оперировать, через сутки будет перитонит.