Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 28

Тимофей хватал ртом воздух, глаза зажмурены, по щекам текли слезы. Горло его еще было онемевшим от хлорэтила, и он чувствовал именно то, о чем я говорил — спазм, невозможность нормально вдохнуть.

Физический якорь. Тело запомнило ощущение и связало его с моими словами. Теперь при любой попытке выпить мозг воспроизведет этот спазм рефлекторно.

Я отпустил его голову и отступил.

— Дыши. Спокойно. Дыши.

Тимофей дышал тяжело. Через минуту онемение прошло, горло отпустило. Он сглотнул раз, другой. Открыл глаза.

— Все, — сказал я ровным голосом. — Печать стоит.

— Господи… Господи, клянусь, больше не притронусь! К бутылке не притронусь! Ни капли! Ни единой капли!

— Все, закончили. Иди работать.

Он поднялся. Вытер лицо рукавом. Постоял, пошатываясь. Потом выпрямился, посмотрел на меня долгим тревожным взглядом и молча вышел из подвала.

Короче, я приобрел репутацию колдуна. Свои плюсы и свои минусы.

Глава 11

За первые несколько дней «в новом статусе» я провел четыре операции, и осмотрел больше сотни пациентов. На ночные дежурства пока не выходил — видимо, все это в будущем.

Нормально. Лечу, работаю. Занимаюсь тем, чем привык. Помогаю людям, используя тот небольшой арсенал, который есть в моем распоряжении. Назначаю лекарства, вскрываю абсцессы, перевязываю, промываю раны, накладываю шины, зондирую свищи. Оперирую. Вчера удалял камень из мочевого пузыря, третьего дня ушивал прободную язву. Обычная больничная рутина, каких десятки по всему Петербургу.

Формально все выглядит как «консультативная помощь». Во время обхода рядом со мной обязательно идет ординатор или фельдшер. На операциях присутствует врач. Ответственность как бы лежит-то на нем! Назначения в истории болезни записывает кто-то из докторов, я только подсказываю. Так, по крайней мере, считается.

Гипотетически существует опасность, что кто-нибудь настучит о появлении «лишнего человека» в белом халате. Фельдшер скажет жене, жена передаст подруге, подруга расскажет мужу, муж окажется знакомым одного из злобных проверяющих чиновников, «имя которым легион». Но вероятность, как мне кажется, невелика, да и юридически не особенно подкопаешься. У того же фельдшера, если подойти по всей строгости закона, права по сути только на перевязку, а на деле они делают гораздо больше (а многие и знают гораздо больше, чем вчерашние выпускники академии). Дополнительные деньги мне — у больницы есть небольшие финансы, которыми она может распоряжаться, так что и здесь все нормально.

Пациенты называют меня доктором, и я не спорю. Приятно, что и говорить. Лучше, чем «больничный служитель». «Я человек, и ничего человеческое мне не чуждо».

Однако работы здесь в десятки раз больше, чем было у Извекова. У него я, по меркам настоящей больницы, не делал вообще ничего. Выписывал рецепты, встречал клиентов, следил за расписанием. Здесь же с утра до вечера на ногах, руки в крови, голова забита так, что скоро забудешь, как тебя зовут. Но эмоционально стало неизмеримо легче. Обманывают те, кто говорит, будто важны только деньги. Будь ты самым циничным человеком на свете, такие вещи, как уважение коллег или благодарность больного все равно имеют значение. Сидят где-то в подкорке, и никуда ты от этого не денешься.

Однако ошибкой было бы считать, что все идет гладко.

Главная проблема для меня в больнице, как я понял, это так называемый «смотритель», он же «эконом», Николай Петрович Баранов. Толстый мужчина лет пятидесяти в темном форменном сюртуке, с повадками мелкого, но абсолютно уверенного в себе чиновника. Говорит негромко, смотрит оценивающе, иногда даже что-то записывает (многих это очень нервирует).

Устройство больничной власти вкратце таково. Беликов, старший врач, командует всем, что касается лечения: назначениями, операциями, приемом, выпиской больных и тому подобным. Но Баранов подчиняется не Беликову, а напрямую Городской управе, точнее, ее Больничной комиссии. Закупки медикаментов, дрова, еда, ремонт, наем немедицинской прислуги, дворников, прачек, кухарок, истопников, все проходит через смотрителя, через его согласование. Мой наем, кстати, тоже. По уставу старший врач и смотритель равны. Врач не может приказать смотрителю, на что тратить деньги, а смотритель не вправе указывать врачу, как лечить. На бумаге стройная система. На практике, двоевластие, где каждый тянет одеяло на себя.

Баранов регулярно пишет в управу подробные отчеты. О расходах, о состоянии здания, и даже, наверное, о поведении персонала. «Государево око», только без государя, зато с печатью Городской управы. Говоря проще, стучит. У него свой кабинет на третьем этаже, маленький, но отдельный, с запирающимся шкафом, где хранятся копии всех отчетов.

Беликова он уважает. Или, по крайней мере, побаивается в открытую ругаться с человеком, которого ценит управа. На мое появление в роли врача Баранов формально согласился. Но коллеги предупредили, что ему это не понравилось. Совсем не понравилось. Непонятный молодой человек без диплома, без связей, без рекомендаций, которого старший врач взял на работу и почти сразу повысил, хотя и неофициально — точнее, тем более, что неофициально! Такие вещи вызывают у чиновников зуд. Хочется разобраться. Хочется понять, что за этим стоит.

Беликов предупредил меня в первый же день после повышения.

— Держите с ним ухо востро, Вадим Александрович. Ничего лишнего. Про обстоятельства вашего появления здесь он знать не должен. Особенно про ваш, так скажем, административный конфликт.

Под «административным конфликтом» он деликатно имел в виду циркуляр о моей неблагонадежности.

— Понял, Александр Павлович.

— Баранов не злой человек. Но он чиновник. Для него любая неясность, это повод написать бумагу. А бумага для него нередко важнее людей.

Через три дня Баранов попросил меня зайти к нему. Хотел, значит, поговорить как бы между делом.

Кабинет его оказался маленькой комнатой с одним окном, выходящим во двор. Письменный стол, два стула, шкаф с навесным замком, на стене вездесущий портрет государя в дешевой раме. Бумаги на столе — аккуратными стопками, листочек к листочку. Любит господин Баранов свои бумаги. Хорошо к ним относится.

— Присаживайтесь, Вадим Александрович. Чаю не предлагаю, самовар остыл.

Голос доброжелательный. Прям как у опытного следователя.

— Благодарю.

Сел. Стул жесткий, с прямой спинкой. Символично.

— Как вам у нас? Привыкаете?

— Привыкаю, Николай Петрович. Работы много, но это хорошо. Точнее, плохо, потому что люди болеют.

— Да, работы у нас не занимать. Больных все везут и везут. А вы, я слышал, прямо с первых дней отличились. С этим мужиком, которому язык запал?

— Повезло, что рядом оказался.

— Повезло, конечно. Хотя, знаете, везение, оно ведь тоже не на пустом месте. Откуда-то ведь знания берутся.

Он смотрел на меня спокойно, чуть прищурившись.

— Медициной я увлекся давно, — сказал я. — Несколько лет помогал нескольким частным врачам. Многое видел, многому научился. Читал учебники, ходил на публичные лекции.

— На будущий год, как я слышал, в академию собираетесь?

— Надеюсь, Николай Петрович. Да, планирую подать документы.

— Дело хорошее. Образование, оно знаете ли, всему голова. Без диплома далеко не уедешь.

— Согласен.

— А семья у вас есть? Жена, родители?

— Один. Родители умерли. Жениться пока не получилось.

— Один, — повторил он. — Ну что ж. Дело молодое. Обживетесь у нас, глядишь, и невесту найдете. У нас тут, правда, невесты все больше сиделки да прачки, разговор о политике и философии не поддержат, но ведь и среди них хорошие люди попадаются.

Он улыбнулся.

— Ну, Бог в помощь, Вадим Александрович. Работайте. Если что-то понадобится по хозяйственной части, обращайтесь. Даже к Беликову можете не ходить, сразу ко мне. Беликов — это одно, я другое. Голову ему можете не забивать, не отвлекать от лечения. Мы с вами мигом все неприятности исправим. Даже так — я сам исправлю, а вы просто расскажите об их существовании.