Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 4

Я повторил про себя порядок демонстрации. Сначала контрольная колба с тремя каплями красителя, синяя как чернила. Потом вторая колба, чайная ложка угля, те же три капли, встряхнуть, отфильтровать. Прозрачная вода рядом с синей. Объяснение про микропоры, про связывание токсинов. Потом сразу к делу: дешево, не портится, прессуется в таблетки, безопасно. Не растягивать, не философствовать. Графиня права, военные не любят длинных речей.

Извозчик высадил меня у Караванной без двадцати три. Главное здание Военного министерства занимало угол, выходивший на Манежную площадь и на саму Караванную. Тяжелое, желтое, в три этажа, с белыми выступами по фасаду, с высокими окнами. У дверей двое часовых с винтовками, в шинелях и папахах, неподвижные, как восковые. На углу прохаживался полицейский, заложив руки за спину.

Я поднялся по ступеням. Часовой у двери скользнул по мне взглядом, не пошевелился. В вестибюле было полутемно и прохладно. За барьером сидел дежурный, поручик с короткими черными усиками, перед ним лежал толстый журнал.

— Дмитриев, — сказал я. — Назначено к его превосходительству генерал-майору Столбову. На три часа.

Он провел пальцем по странице, нашел запись, кивнул.

— Третий этаж, налево по коридору, кабинет двадцать четвертый.

Потом посмотрел на саквояж в моей руке и слегка нахмурился. Видно было, что ему неловко.

— Извольте, — сказал он. — Открыть саквояж. Предписание у нас, после всех этих взрывов. Сами понимаете.

— Понимаю.

Я поставил саквояж на барьер, расщелкнул замок, откинул крышку. Поручик заглянул, увидел стеклянные колбы, банку с черным порошком, флакон. Брови его поднялись.

— Это что такое?

— Уголь, — сказал я. — Лекарственный, активированный, вроде аптечного. Для демонстрации его превосходительству. И принадлежности для химического опыта. Колбы, фильтр, краситель. Никакой взрывчатки тут нет.

Он осторожно посмотрел еще раз и кивнул.

— Хорошо. Ступайте. Третий этаж.

Я закрыл саквояж и пошел к лестнице. Лестница — широкая, мраморная, с чугунными перилами, отполированными ладонями за многие годы. На площадках стояли большие напольные часы, тяжело тикая, как в музее. По второму этажу мимо меня прошел подполковник с папкой под мышкой, не удостоив меня взглядом. На стенах висели портреты в тяжелых золоченых рамах: цари, военные министры, фельдмаршалы. У одной из площадок огромный портрет Александра Третьего в полный рост, в простом мундире, с угрюмым лицом. Рядом нынешний государь, молодой, в гвардейском мундире.

Третий этаж, дубовый паркет, натертый до зеркального блеска. Подошвы новых ботинок ехали по нему как по льду, я чуть не поскользнулся на повороте. Пришлось идти медленнее, ставя ногу с пятки. По коридору ходили офицеры, штатские чиновники в вицмундирах, один курьер с пакетом пробежал мимо почти бегом. Они, похоже, наловчились. Конькобежцы прям.

Все двери высокие, похоже, что дубовые, с медными номерами и табличками. На одной я прочел «Канцелярия», на другой «Хозяйственное отделение». Запах в коридоре стоял именно канцелярский: бумага и сургуч.

Двадцать четвертый, приемная. Я выдохнул, постучал и вошел.

Комната просторная, окно во двор, тяжелые шторы темно-зеленого бархата подобраны шнурами с кистями. На полу ковер, заглушающий шаги. Вдоль стены диван и два кресла, обитые той же зеленой тканью. На стене портрет военного министра, по сторонам две гравюры: Бородинское сражение и взятие какой-то крепости, я не разобрал. У окна большой письменный стол адъютанта, на столе чернильный прибор, стопка бумаг, телефонный аппарат на отдельном столике рядом, с ручкой и черной трубкой на рычаге. За столом сидел молодой штабс-капитан в отутюженном мундире.

Рожа его мне не понравилась. Уж больно гладкая и адъютантская. Прям видишь, как вскакивает при генерале, готовый исполнить любое его повеление. Начальнику — «чего изволите», на других — взгляд сверху вниз.

Он поднял на меня глаза.

— Дмитриев, — сказал я. — К его превосходительству. На три часа.

Штабс-капитан посмотрел на меня, потом перевел взгляд чуть ниже, на мои руки, потом снова на лицо. Возникла пауза, короткая, но напряженная. Он будто бы вздохнул, придвинул к себе чистый лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу.

— Чин, звание, звать как, по какому делу-с?

Тон сухой, покровительственный. Я понял, что упустил. Карточка! На столе перед ним стоял небольшой серебряный поднос с гравированным ободком. Пустой! Я полез во внутренний карман сюртука, нашел визитку, которую когда-то заказывал в типографии, чтобы пускали в Медицинскую академию без вопросов. Простая, без виньеток, без позолоты, только имя с фамилией. Эх, надо было сделать что-то поприличней.

— Запамятовал, — сказал я и положил карточку на поднос.

Без визиток тут отношение как к полной деревенщине. Буду теперь помнить.

Штабс-капитан взял ее, прочел, не меняя выражения лица. Карточка, я видел, ему не понравилась. Слишком простая. Но он отложил перо, поднялся, взял поднос и скрылся за высокой двустворчатой дверью кабинета. Та за ним закрылась почти беззвучно.

Через полминуты он вернулся, сел за свой стол, поставил поднос на угол.

— Его превосходительство заняты. Извольте обождать.

Я кивнул и сел в кресло у стены. Поставил саквояж рядом на пол. Часы на стене показывали без пары минут три.

В пять минут четвертого пришел полковник, не глядя ни на меня, ни на адъютанта прошел прямо к двери кабинета, постучал и вошел. Адъютант не встал. Видно было, что полковник ходит сюда постоянно и с генералом он «на короткой ноге».

Потом появилась пара чиновников в почти одинаковых вицмундирах с папками. Оба пожилые. Эти сначала переговорили с адъютантом вполголоса, дали визитки, потом сели на диван напротив меня и стали ждать. Один достал из кармана часы на цепочке, посмотрел, спрятал. Другой прикрыл глаза, как будто задремал.

Полковник вышел через двадцать минут. Прошел, не глядя ни на кого. Адъютант снял трубку телефона, что-то сказал, повесил. Чиновников с папками вызвали почти сразу, через минуту после полковника. Они пробыли у генерала минут десять и вышли с мрачными лицами.

Я сидел, держа саквояж между колен. Время тянулось. Часы тикали неровно, как мне казалось, или просто я слишком прислушивался. Воротничок начал немного давить под подбородком, я повел шеей.

Без четверти пять адъютант поднял голову.

— Господин Дмитриев. Извольте.

Я встал, поправил полу сюртука, взял саквояж и пошел к двери. Адъютант приоткрыл ее, я вошел.

Кабинет был большой, в три окна. Темные книжные шкафы вдоль одной стены, в них тома в одинаковых кожаных переплетах. На другой стене большая карта театра военных действий с цветными флажками, воткнутыми в Маньчжурию. Огромный письменный стол (больше извековского!) поперек комнаты, на столе обязательное зеленое сукно, малахитовый чернильный прибор, бронзовая лампа с зеленым стеклянным абажуром, стопки папок. В общем, почти все зеленое.

За столом, в высоком кожаном кресле, сидел генерал собственной персоной.

Лет шестидесяти, с белыми коротко стриженными волосами и седыми усами. Глаза малость навыкате, лицо самоуверенное. Хоть в кино снимай его, скачущего в атаку с шашкой наголо. Человек привык ничего не бояться и ни в чем не сомневаться. Мне бы, конечно, что-нибудь поумнее, но что есть, то есть. Мундир застегнут на все пуговицы, эполеты с двумя орлами и звездами, на шее белый крестик ордена. Он что-то писал, перо его быстро двигалось по бумаге, на меня он не смотрел.

Я остановился в нескольких шагах от стола и стоял молча. Адъютант тихо закрыл за мной дверь.

Генерал писал еще почти минуту, поставил точку, отложил перо и только тогда поднял глаза.

— Дмитриев, — сказал он, будто констатируя мое существование. — По какому делу?

— Ваше превосходительство, — сказал я, — я обратился к доктору Рябинину с предложением, которое, как мне представляется, может существенно снизить небоевые потери в действующей армии. Рябинин счел нужным доложить о нем вам и просил меня лично представить препарат.