Петербургский врач 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 7

Он поднял брови и долго молчал, глядя в сторону, на серую стену соседнего дома.

— Остынь, — сказал он наконец. — Ты сейчас злой. После такого генерала любой злой будет. Поспи ночь, а утром про это спокойно подумай.

— Может, так и есть, — сказал я. — А может, и нет. Что мне здесь делать, Николай? В академию меня не пускают. На фельдшерские курсы не пускают. Никуда не пускают! Лекарства, которые я делаю, называют знахарством. Сколько я еще буду биться лбом об эту стену?

— Ну, если так решил… — вздохнул Николай, — тогда что отговаривать. Знаю, что не отговоришь человека, когда он твердо чего хочет. Только хуже сделаешь. Тогда иди в Управление уездного воинского начальника. Нужно получить документ, что ты воинскую повинность отбыл, либо в ополчение зачислен, либо по какой-то иной законной причине немедленной мобилизации на Дальний Восток не подлежишь. Без этой бумаги сейчас паспорт никому не дают. Война, Вадим Александрович. Беглецов ищут.

— Знаю, — ответил я.

— Второе. В канцелярию полицейского участка. По месту жительства. На прием к приставу, попроси свидетельство, что за тобой не числится судебных дел, неоплаченных штрафов, и полиция к тебе претензий не имеет. Это у них называется свидетельство об отсутствии законных препятствий.

— А у меня-то и есть претензия, — нахмурился я. — Штраф за незаконное врачевание.

— Штраф ты заплатил?

— Заплатил.

— Значит, задолженности нет. Претензии должны быть только по текущим делам. Формально за это не откажешь.

— Формально.

— Ну да. Я об этом и говорю.

Мы помолчали.

— Николай, — сказал я, — ты же знаешь, какая у меня история. Извеков через своего дядю разослал циркуляр по медицинским учреждениям. Из-за этого меня в академию не приняли.

Он кивнул.

— Знаю. Ты рассказывал.

— Если эта бумага еще где-то есть, в общих полицейских архивах, то мне и свидетельство могут не дать.

— Может повлиять, а может и нет. Тут, Вадим Александрович, как повезет. Если они эту бумагу рассылали узко, только по медицинскому ведомству, это одно. Тогда пристав про нее ничего не знает, и дело твое чистое. А если дядюшка Извеков с широкой душой был и разослал еще и по общим канцеляриям, для справок, это другое. Тогда у пристава в твоей карточке будет отметка. Пристав ее увидит.

— И откажет.

— И откажет.

— Хорошо, — сказал я. — Я попробую.

— Попробуй. Хуже не будет.

Он подумал и добавил:

— Хуже уже было.

Я усмехнулся.

— Это верно.

Мы посидели еще немного. Николай говорил о каком-то своем сослуживце, который после отставки уехал в Швейцарию лечиться, да так там и остался, работает конторщиком при какой-то русской гимназии в Женеве. Я слушал вполуха. В голове у меня уже складывался порядок завтрашнего дня.

Утром, часов около девяти, я вышел из дома. Ночью подморозило, лужи затянуло тонкой коркой, которая хрустела под подошвами. Я прошел по Суворовскому, свернул в переулок.

Участок стоял на углу. Уже знакомое приземистое каменное здание с облупившейся штукатуркой. Над тяжелой дверью висел фонарь и жестяная вывеска. Буквы на ней почти стерлись от времени, читалось только «уч.» и «части».

Я вошел в дежурную часть. За барьером сидел усатый унтер в расстегнутом мундире, перед ним лежал раскрытый журнал. Сбоку на лавке дремал какой-то человек в рваном пальто, с подбитым глазом и засохшей кровью на губе. В углу курил городовой.

— Мне в канцелярию, — сказал я унтеру.

Он поднял голову, не глядя на меня, ткнул пером куда-то вправо.

— Соседняя дверь. Во дворе.

Я вышел, обошел здание по скользкому булыжнику и нашел вторую дверь, пониже и поскромнее. Поднялся по трем каменным ступенькам. За дверью был коридор, из коридора — канцелярия.

Канцелярия оказалась большой комнатой с низким потолком, в котором светились два газовых рожка. Вдоль стен стояли конторки, высокие столы для работы стоя, с чернильницами, наклонными досками и сургучницами — специальными металлическими ванночками, которые подогревались снизу спиртовкой или свечой.

У противоположной стены тянулся длинный барьер, за которым сидели трое писарей в форменных сюртуках с протертыми локтями. Перед барьером толпился народ.

Я встал в очередь. Передо мной был какой-то мужчина в потертой шинели, за ним женщина в платке, с девочкой лет десяти. Девочка хныкала и вытирала нос рукавом. Дальше стояли два мастеровых в грязных поддевках и старик с палкой.

Очередь двигалась неторопливо. Через четверть часа я подошел к барьеру.

— Ваше дело, — сказал писарь, не поднимая головы. Он был молод, лет двадцати двух, с тонким носом и следами от оспы на щеках.

— Мне нужно подать прошение о выдаче свидетельства об отсутствии законных препятствий к выезду за границу.

Он поднял на меня глаза.

— Гербовая бумага есть?

— Нет.

— На простую наклеим марку. Марка тридцать копеек.

Я достал монеты и положил перед ним. Он выдвинул ящичек, взял оттуда лист желтоватой конторской бумаги и небольшую гербовую марку с двуглавым орлом. Марку приклеил в левый верхний угол, поставил карандашом дату.

— Фамилия, имя, отчество?

— Дмитриев Вадим Александрович.

Он занес имя в какую-то ведомость.

— Пишите здесь, — он указал на свободную конторку у окна и протянул заполненную бумагу. — Как в ней, так и пишите. Сделаете, и обратно ко мне. Я — Сомов. Запомните, чтоб потом не путаться.

— Хорошо, спасибо.

Я отошел к конторке. Она была высокая, мне почти по грудь, на наклонной доске чернильница и перо. Я обмакнул перо и начал писать.

'Его Высокоблагородию Приставу 2-го участка Рождественской части.

От мещанина Вадима Александровича Дмитриева, проживающего по Суворовскому проспекту, дом восемнадцать, квартира двенадцать.

Прошение.

Честь имею покорнейше просить Ваше Высокоблагородие выдать мне свидетельство об отсутствии законных препятствий к выезду за границу, необходимое для получения заграничного паспорта.

Сообщаю, что под судом и следствием не состою, неоплаченных штрафов за мной не числится, к явке по повестке или вызову никуда не приглашен.

К сему Вадим Дмитриев.

10 октября 1904 года.'

Я перечитал, поставил подпись, подул на чернила и вернулся к барьеру. Писарь взял листок, пробежал глазами, кивнул.

— Ждите. Вызовут.

Я отошел к стене, у которой стояла единственная деревянная скамья. На ней уже сидели двое, я приткнулся с краю. Спинки у нее не было. Через узкое окно виднелся кусок двора.

Ждать пришлось минут сорок. За это время Сомов несколько раз ходил куда-то с бумагами, возвращался, вызывал других. Наконец он встал, взял мое прошение и исчез за дверью. Через минуту вышел и кивнул мне:

— Пожалуйте.

Я встал и прошел в кабинет.

Кабинет пристава был невелик, но обставлен не убого. Письменный стол с зеленым сукном (как без него), над ним портрет государя в золоченой раме, напротив стола — два стула для посетителей, у стены шкаф со стеклянными дверцами, за которыми стояли корешки уставов и сводов законов. На столе чернильный прибор, пресс-папье, стопка синих папок.

Пристав поднял на меня глаза. Это был человек лет пятидесяти, грузный, с коротко стриженными седыми волосами и темными подусниками. Щеки у него были мясистые, глаза маленькие, внимательные. На груди сюртука поблескивал какой-то маленький орденок.

— Садитесь, — сказал он. Голос низкий, будто простуженный.

Я сел.

— Дмитриев Вадим Александрович?

— Так точно.

— По какому делу за границу?

— По личному. Желаю получить там медицинское образование.

Он приподнял бровь.

— Медицинское. — Он повторил слово, словно пробуя его на вкус. — Здесь, что же, не учат?

— Учат. Но я хочу попробовать там.

— По какой причине?

— Родственники в Швейцарии проживают, проще будет обустроиться.

Пристав кивнул, повернулся к двери и повысил голос:

— Сомов!

Писарь появился мгновенно, как будто стоял под дверью. Может, и стоял.