Любовь с риском для жизни - Шу Тата - Страница 4

– Вы настроили моего внука против родной матери! Вы его зомбировали! Он же плоть от плоти ее! Верните мне внука!

Наум слушал эти истерики с тем же спокойствием, с каким когда-то слушал ее оправдания в суде. Он не спорил, не перебивал. Когда поток гнева иссякал, он ровным, холодным голосом говорил:

– Галина Степановна, Артем в пятнадцать лет имеет право на собственный выбор. И свой выбор он сделал. Как и вы с дочерью когда-то сделали свой. Удачи. – И клал трубку.

Их телодвижения больше не трогали его. Они были похожи на возню где-то за толстым бронестеклом. Шумно, но несущественно. Он принял их выбор. Он принял последствия. И теперь жил своей жизнью.

Шло время. Неумолимо, без оглядки на чьи-либо боли и обиды. И эта неумолимость была лучшим лекарем. Годы сгладили остроту прошлого, превратив его в глубокий, уже не кровоточащий шрам, который лишь иногда ныло напоминал о себе в слишком тихие ночи.

Артем, некогда долговязый подросток с глазами, полными гнева и боли, вытянулся в высокого, статного юношу. Школа осталась позади, и теперь весь дом жил в преддверии его поступления в институт. На столе в его комнате громоздились стопки учебников по физике и математике, а в воздухе витало напряжение, знакомое каждому, кто стоял на пороге взрослой жизни. Он выбрал путь отца – но не героический, а инженерный. Науки, связанные с проектированием и строительством, казались ему логичным продолжением той тихой созидательной работы, которую он видел каждый день в своем отце и деде.

Бизнес «Чернов-Инженеринг» под руководством Наума окреп и разросся. Леонид Юрьевич, видя уверенность и железную хватку сына, постепенно отходил от дел, лишь изредка появляясь в своей фирме. Теперь его главным «проектом» стал приусадебный участок. В теплые летние дни он мог часами возиться в огороде, а Наталья Ивановна, сидя в плетеном кресле на веранде с вязанием в руках, наблюдала за ним с тихой улыбкой. Их жизнь обрела размеренность и покой, о которых они, возможно, мечтали все эти годы.

Однажды вечером, наблюдая, как Артем, нахмурившись, решает сложную задачу, Леонид Юрьевич, протирая садовый инвентарь, тихо сказал жене:

– Смотри-ка, наш Темка совсем мужчиной стал. Скоро институт. Выпорхнет из гнезда.

Наталья Ивановна вздохнула, отложив вязание.

– Выпорхнет… И останемся мы тут с тобой да с Наумом. Трое буков несчастных.

– Ну, с Наумом-то не все так просто, – усмехнулся Леонид. – Девчонки на него так и смотрят. На совещаниях, слышишь, секретарши его молодые так и ткут вокруг. Видят же – мужчина состоявшийся, с положением, характером… Да и вид еще какой. В меня в молодости.

Наталья фыркнула, но в глазах ее светилась тревога.

– В том-то и беда, Леня! Что смотрят. А он… он как крепость. Никого не подпускает. И я его понимаю, сердцем понимаю, но… – она понизила голос до шепота, – но Артем-то скоро уедет. И что он останется один в этой квартире? И ведь какой он получился Темочка наш, Леня… В отца. Во всем. И статью, и силой, и упрямством. И… – она замялась, – и физиологией, небось, той же.

Леонид хмыкнул:

– Ну, так это ж хорошо. Настоящий мужик.

– Хорошо-то хорошо, да не сейчас! – всплеснула руками Наталья. – Боюсь я, как бы какая-нибудь юная дурочка не увидела в нем героя-спасителя и не повелась… И он, с его-то добротой, что сейчас скрыта под этой броней… Не дай бог, повторит путь Наума. Станет отцом пусть не в семнадцать… Наум совсем ведь повзрослеть не успел тогда, заботы, ребенок… Лучше бы уж сейчас, когда он состоялся, когда на ногах твердо стоит, нашел бы себе женщину серьезную, равную. Женился бы. И внуков бы нам подарил. А то Тема скоро вылетит, а новых-то внуков мы с тобой и не увидим.

Леонид отставил лейку и серьезно посмотрел на жену.

– Наталь, не торопи события. Он залечивает раны. Его не наскоком взять. Ему нужна не красавица-модель, а… скала. Такая же, как он сам. Или, наоборот, такая, чтобы эту его скалу могла обойти, мягкостью своей. Она найдется. Рана его хоть и глубокая, но не смертельная. Он выжил. А выжившие рано или поздно снова учатся жить, а не просто существовать.

– Дай-то бог, – тихо прошептала Наталья Ивановна, глядя на окно кабинета, где за столом сидел их сын, такой сильный и такой одинокий в своем надежно выстроенном, но безлюдном крепостном мире.

А Наум в это время, отложив в сторону отчет по новому проекту, смотрел на фотографию на столе. Не на ту, старую, семейную, которую он давно убрал. А на новую, где они с Артемом стоят на фоне уже достроенной плотины – отец и сын, два Чернова, два инженера. Он был спокоен. Его мир был прочен. И мысль о том, чтобы впустить в него кого-то еще, казалась ему такой же далекой и сложной, как проектирование моста через бурную реку.

Глава 4.

Три года. Для Наума они пролетели в ритме дедлайнов, бизнес-планов и тихих вечеров с подрастающим сыном. Три года залечивания ран не криком и страстью, а молчаливой работой и дисциплиной. Шрам на сердце затянулся прочной, нечувствительной тканью, и он почти не вспоминал о том, что было «до».

Для Саши эти три года были одной долгой, унизительной и отчаянной попыткой вернуться в прошлое. Она не могла, да и не хотела, смириться с тем, что ее вычеркнули из жизни так решительно и бесповоротно. Ее уверенность, что Наум ее «все равно любит», была не просто женской глупостью; она была построена на фундаменте их совместной юности, на пятнадцати годах, которые, как ей казалось, не могли просто так испариться. Она помнила его преданность, его жертвенность, его неспособность отступить от того, что он считал своим долгом. И раз он когда-то взял на себя ответственность за нее и ребенка, значит, эта ответственность – навсегда. Он не мог просто перестать ее любить. Он просто затаил обиду, и его нужно было разморозить. Ее попытки были разными. Сначала – слезные послания, полные раскаяния и воспоминаний о их «счастливых днях». Потом – гневные обвинения в том, что он отнимает у нее сына. Когда это не сработало, она сменила тактику на «взрослую» и «прагматичную». Она узнавала через общих, давно отсеченных Наумом, знакомых о его жизни. Знала, что у него были краткие, ни к чему не обязывающие романы. И это стало для нее ключом.

Однажды вечером, когда Наум один работал в своем кабинете в новой квартире, зазвонил неизвестный номер. Интуиция шепнула ему не брать, но деловая привычка взяла верх.

– Алло?

– Наум, это я. Не вешай трубку, пожалуйста. Я хочу поговорить спокойно, по-взрослому.

Голос Саши звучал ровно, почти деловито. Наум ничего не сказал, давая ей говорить, его пальцы непроизвольно сжали дорогую ручку, лежавшую на столе.

– Я знаю, что у тебя были женщины, – продолжила она, и в ее голосе прозвучала странная, почти торжествующая нота. – И знаешь, я это понимаю. Я даже… рада за тебя. Теперь ты можешь считать, что мы квиты. Ты отомстил мне, ты восстановил справедливость, как ты ее видишь. Ты доказал свою мужскую состоятельность. Теперь давай прекратим эту детскую игру.

Наум замер. В ушах зазвенело.

– Ты… что? – его голос прозвучал приглушенно, будто из соседней комнаты.

– Мы взрослые люди, Наум! – голос Саши стал настойчивее, в нем зазвучали знакомые, сводящие с ума нотки наигранного здравомыслия. – У нас есть сын! Мы прекрасно жили пятнадцать лет! Все это время… с Максом… это была ошибка, да, я знаю. Но я же объяснила тебе тогда – я боялась! Я боялась остаться вдовой, видеть, как ты каждый раз уезжаешь и, возможно, не возвращаешься! А теперь… теперь ты не работаешь спасателем. Ты в безопасности. Ты бизнесмен. Ты построил новую жизнь. И мы можем построить ее заново, вместе. Уже без страха, без риска. Все будет хорошо, я обещаю. Мы просто вернемся домой.

Последняя фраза повисла в воздухе ядовитым туманом. «Вернемся домой». В тот дом, которого больше не существовало. В ту жизнь, которую она же и взорвала.

И тут в Науме что-то сорвалось. Не гнев, не ярость в их чистом, горячем виде, а нечто гораздо более страшное – ледяная, всесокрушающая ярость, смешанная с глубочайшим омерзением. Она не просто не понимала. Она профанировала все, к чему он прикасался. Его боль, его попытку сохранить достоинство, его новый, выстраданный покой, его мимолетные связи, которые были лишь слабой попыткой заглушить одиночество, – она все это превращала в дешевую мелодраму, в сведение счетов. Он встал, и его тень, отброшенная настольной лампой, гигантской и искаженной, поползла по стене.