Хан Магаданский (СИ) - Костин Константин Александрович - Страница 27

Отпущенный мальчишка исчез в толпе, как сахар в кипятке, а я двинулся к точке встречи. А то мои стрельцы могут занервничать и отправиться меня искать, тогда и вовсе разойдемся…

— Добрый господин, — услышал я со спины голос с отчетливым мюнхенским акцентом, — не встречал ли ты девицу по имени Кримхильда? Уже сколько времени ее разыскиваю, не могу найти…

О как. Тот самый немец, с пустым мешком за плечами, которого я встретил в трактире под Читой. Уже до Москвы добрался, надо же, все свою девицу разыскивает.

— Нет, не встречал, — развел я руками.

— Если вдруг встретите — позовите меня, пожалуйста, очень вас прошу.

— Ну, если вдруг встречу — непременно позову, — обнадежил я несчастного торговца. Очень уж он унылым и несчастным выглядел.

— Меня Бондлькрамер зовут, добрый господин… хотя меня очень редко зовут…

Мда. С такой-то фамилией — неудивительно.

— Я запомню.

Мы разошлись было, я зашагал по своим делам… и резко обернулся. Викентий, мать твою, Георгиевич, ты мозги включать не пробовал? Сам же вспомнил о том, что видел этого немца под Читой. Потом мы долго-долго ехали, что характерно — на конях, то есть чуть быстрее пешего хода. Приезжаем в Москву — а немец уже здесь. Он бегом всю дорогу бежал? Или… или очень непростой этот немец оказался. А раз непростой — то, Викентий, КОМУ ты только что неосторожно дал обещание? Здесь, на Руси, в мире волшебных Слов, любое обещание имеет силу обета. Встретишь ты эту самую Кримхильду, а позвать этого Хренокрамера забудешь — и все, кто его знает, какой откат тебя накроет. Благо, хоть, я не обещал помочь ее искать, только позвать, если встречу. Ну, если встречу, позову, за мной не заржавеет…

2

— И зачем? — спросила меня Настя, когда я рассказал ей о своем походе по рынку и о появившемся у меня плане, — Я могла бы по своим людишкам пробежаться, да то же самое у них и узнать.

— И я мог бы. Прийти, к примеру, к Переплуту, тот бы, за чаркой медовухи, мне все и рассказал. А потом о том, чем я интересуюсь, рассказал бы кому другому. Так и твои людишки — кто его знает, кому расскажут.

— А этот самый Прокоп, думаешь, не расскажет?

— Не расскажет. Потому как в лоб я спрашивать не буду.

— А…

— А как именно — извини, не скажу, боюсь сглазить.

Ну и еще потому, что, хоть мы и говорим на телеутском, но делаем это в Гостином Дворе, который испокон веков под Посольским Приказом находился. Слухачей и наушников здесь полным-полно, кто-то может и телеутский знать. Но об этом я говорить уже не стал, потому что это сильно отдавало паранойей. Пусть Настя такого слова и не знает.

— И второе — рано или поздно, но кто-нибудь заинтересуется, что за хан такой тут на Москву прибыл. Поверят в то, что я и впрямь хан — хорошо, не поверят, начнут копать — и выкопают то, что я некий тать, что себя Князем кличет, да за хана выдает. А тати тем, кто нами заинтересоваться может, неинтересны.

— В Разбойный приказ сообщат…

— И что?

— Ну да…

Мы с Настей оба в Приказе служили и знали, что просто так, за одно подозрение в то, что ты тать, в подвалы к палачам не потащат. Пустить за нами хвост — могут, но тут уж мы сами должны следить в оба глаза, не зря ж нас в том самом приказе и учили.

— Да и не до нас сейчас Приказу, Настя… — вздохнул я.

Пусть мы оба уже не приказные, но отдали Разбойному приказу часть своей жизни, родным он для нас стал. И то, что сейчас, при Романовых, с ним происходит, нам как ножом по горлу.

Мои стрельцы не просто так круги по рынку нарезали, они еще и с людьми разговаривали. Ничего конкретного не выпытывая, так, мол, давно на Москве не были, что нового слышно? Главная новость, конечно, была — новый царь, но помимо этого шел разговор и о том, что с приходом нового царя изменилось. И не все эти изменения людям нравились…

Нет, то, что можно теперь, не оглядываясь, царя Василия Кровавым называть, это, конечно, радует. Первые несколько дней. А потом свобода слова как-то приедается. В особенности, если вместе с ней приходят разброд и шатание. Ну, про то, что Чародейный приказ пропал, как не было его — это мы уже знали. Собственно, про него и до этого никто не знал, где он находится. Вместе с приказом пропали и судные дьяки, раз — и нет их больше нигде. Ну, как я понимаю, дьяки вовсе и не пропали, просто сняли свои черные кафтаны, а там поди, отличи их от обычного люда. Этому тоже люди порадовались некоторое время, очень уж мрачная репутация у судных была. Но, как это часто, и не только в семьдесят втором веке, на Руси случается — радуешься тому, что мрачные парни исчезли до тех пор, пока к тебе не придет нужда к ним за помощью обратиться. Хвать-похвать, а судных дьяков-то и нет. Вон, колдуны, уже почти не скрываясь, по рынку бродят, а завтра что — оборотни по улицам побегут?

Ну, с нечистью, положим, народ не так уж часто сталкивается, можно прожить, надеясь, что пронесет. А вот воры, грабители и разбойники встречаются почаще. К кому обокраденный или там ограбленный побежит? В Разбойный приказ, мол, спасите-помогите. А Приказа-то тоже нет.

Ну, с Разбойным дело обстояло все же не так, как с Чародейным — и здание стояло на положенном ему месте, и подьячие в крапивных кафтанах с улиц не исчезли… Почти не исчезли. Романов, надо полагать, начал везде лояльных людей расставлять, друзей, знакомых и родственников, главой Посольского приказа мужа своей сестры поставил, князя Катырева, Приказ тайных дел, как организацию наиболее серьезную, своему брату Льву поручил. Впрочем, несмотря на грозное имя, Лев Романов был человеком слабым, с детства болеющим и от брата полностью зависящим. А вот Разбойному приказу главы так до сих пор и не нашлось. Что это означало? Что финансирования нет, жалование не платят, люди потихоньку разбегаются, да плюс еще выгоняют тех, кого Романовы нелояльными посчитали. Приказ наполовину обезлюдел и держится только на голом энтузиазме. И разгула преступности нет только потому, что та самая преступность еще по привычке побаивается развернуться в полную силу. Но сколько еще та привычка продержится… Эх, кранты Приказу приходят…

Узнали мои стрельцы и еще одну интересную вещь. Про царского амулетчика. Я-то подозревал, что это — Тувалкаин. У него терки с Морозовыми были, ни с Романовыми он не закусался, ни царю Василию особо ничем должным не был. Мог на службу к Романовым перейти, мог. Мог, да не перешел. Пропал, говорят, прежний царский амулетчик, как не было его. Вернее, если б не было, то, наверное, царские соколы не летали бы повсюду, его разыскивая.

Кто ж тогда на Романова-то работает… И где в таком случае Тувалкаина искать?

— Тааак…

Мы с Настей дружно подпрыгнули и отстранились друг от друга. Да, мы сидели за столом, при свете свечей, общались шепотом, наклонившись друг к другу, но это не выглядело так, как будто у нас тут интим с поцелуями!

Надеюсь, что не выглядело.

— У меня муж есть, — быстро произнесла Настя, отводя взгляд от Аглаши так, что даже мне происходящее начало казаться подозрительным.

— И у меня есть, — кивнула моя скоморошенька, — И, что любопытно, он почему-то не рядом со мной, а рядом с тобой.

Она уставила руки в бока, сверля нас грозным и ревнивым взглядом. А в глазах при этом скакали веселые чертики. Ну… скоморошка, погоди! Я тебе устрою!

Глава 19

1

Если за вами был хвост, и вы от него оторвались — значит, вы ящерица. Или Эргэдэ-Хан, он же Хан Магаданский, он же князь Алтайский, он же боярин Осетровский, он же Викентий, он же Максим, он же и так далее. Потому что хвост за мной действительно есть. Правда, в отличие от ящерицы из анекдота, я от него не оторвался. Пока.

Я уж начал было сомневаться в профессионализме подьячих Посольского приказа — уже почти неделю в Гостином дворе на Москве живет какой-то приезжий хан, шатается по городу в свое удовольствие, и никому и дела до него нет. А вот тебе и пожалуйста — именно тогда, когда мне нужно отправиться на очень важную встречу — за мной увязался тип неприметной наружности.