Башни Латераны 6 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 19

Острый взгляд Фрица сразу же зацепился за то, как она сидела — выпрямив спину, расправив грудь. И то, что она сидела — на походном стуле, обычном, с раскладным деревянным каркасом и парусиной вместо сиденья… но во всем Третьем Пехотном ни одного такого стула не было, у них и обоза-то не осталось. А значит этот конкретный стул с парусиновым сиденьем приволокли с собой наемники из «Алых Клинков»… и то, что она одна сейчас сидит на стуле, в то время как баттеримейстер Хельга сидит прямо на чьем-то щите, положенном на землю, поджав под себя ноги — говорит о многом.

Фриц отдавал себе отчет в том, что не видит и сотой доли того, чем эта магистр отличается от обычных тетушек в селеньях, но и того, что он видел было достаточно. Почему она так одета, почему у нее вместо волос на голове горелая пакля и грязь на правой щеке — это все не существенно. Сейчас эта женщина была тут старшей. Не главной, нет. Главной оставалась баттеримейстер де Маркетти, дейна Хельга, она всем распоряжалась и командовала. Но то, как она поглядывала на эту странную женщину, — ее выдавало. Как будто Хельга де Маркетти, старший офицер Третьего Пехотного Полка Его Величества Короля Арнульфа — спрашивала одобрения у этой женщины в грязной одежде со спутанными волосами.

— О, пехтура заявилась! — весело оскалил зубы усатый командир «Алых», вгоняя палаш в ножны одним привычным движением: — Ференц! Ты куда подевался, твою же за ногу? Фееренц! Густав!

— Я здесь, герр лейтенант… — откуда-то появляется взмыленный молодчик в кожаной броне с длинным кавалерийским палашом на боку и коротким арбалетом в руках: — Верволен с ребятами вернулись, говорят проводили телеги с девчонками до перекрестка, там пока тихо, никого не видать. Но на дороге столпотворение, народ из сел в города бежит…

— А Густав куда подевался? Густав, старый ты хрен! — повышает голос командир.

— Охота тебе глотку драть после боя, Рудольф? — сверху, с вершины холма вниз спускается еще один наемник-кавалерист, тоже в легкой броне из кожи, вот только у него не привычный взгляду кавалерийский палаш, а моравский топорик на длинной рукояти, который он использует вместо трости, опираясь на топорище.

— Так я ж испугался что моего ветерана твари сожрали! Очень сильно переживал! — разводит руками командир: — они ж от твоей желчи потравятся все! Сожрут, а потом разом сдохнут… конечно переживал.

— Сверху они не пройдут. — говорит ветеран с моравским, встав чуть повыше и оперевшись рукой на свой топор: — там гребень и заросло все к такой-то матери. Это твари, они думать не будут, пойдут там, где легче. С той стороны озеро, с другой — обрывы… с нашей — горная гряда. Так что осталось только Бутылочное Горлышко… если удержим, пока удержим — не прорвутся.

— Ладно. — кивает Рудольф и поворачивается к десятку: — кто у вас за главного? О! — он тычет пальцем: — а я тебя узнал, лохматый! Ты же тот чудак, что вместе с малышом в таверне был? Еще байки про деревню рассказывал!

— Я же вам говорил, что они лазутчики, герр лейтенант… — вздыхает молодой кавалерист, явно удерживаясь от того, чтобы ударить себя рукой по лицу.

— Так я сразу же понял, что малыш Штилл — лазутчик Короля-Узурпатора! — весело прогремел Рудольф: — даже еще до того, как ты сказал! У меня чутье!

— Ну конечно… — Ференц отвел взгляд в сторону.

— В общем так, пехтура. И ты, лохматый… — взгляд Рудольфа скользнул по солдатам десятка и остановился на Фрице: — значит ты у них за главного? Слушай сюда, солдат, к нам тут порой твари сбоку ущелья прорываются. Немного, но у нас копий нет, тяжелых доспехов тоже. Встанете прямо перед магами, будете на себя их привлекать, а мы если что — сбоку порубим. А то эдак у нас скоро болты к арбалетам закончатся…

— Ээ… — Фриц оглянулся и увидел, что все остальные — смотрят на него. Старого Мартена нет, так что…

— Чего вылупились? — сказал он: — слышали, что сказали? Вперед, рубеж обустраивать. Время еще есть, щиты выставим… вот там бревно лежит, Кусок, Йохан — возьмите новенького, сюда притащите, бросим перед щитами.

— Ага.

— Ладно.

— Да конечно… «дейн десятник»… — и десяток принялся за работу. Неохотно, но когда пехота особым энтузиазмом отличалась?

Фриц помог установить тяжелые, ростовые щиты в десяти шагах впереди магического круга, утер пот с лица и выпрямился, глядя вперед.

Отсюда, сверху, всё было видно, как на ладони. Внизу, в горловине ущелья — строй. Третий Пехотный стоял плотно, шлем к шлему, пики выставлены вперёд под одним углом. Отсюда они казались маленькими. Игрушечными почти. Но Фриц знал, что это обманчиво — он сам только что стоял там, в первом ряду, и ничего игрушечного в этом не было.

Перед строем лежало пустое пространство.

Выжженное. Там, где прошла волна тварей — трава почернела и скрутилась, земля потрескалась от жара демонической крови. Пепел. Ни одного тела — только пепел, который ветер уже начинал разгонять по сторонам, поднимая серые завихрения над мёртвой землёй.

А дальше — долина.

Широкая, открытая, с пожухшей осенней травой и тёмными полосами пашен вдоль дальнего края. Обычная долина. Такие есть везде. Фриц видел такие сотни раз — из окна, с дороги, на марше.

Только небо над ней было не обычным.

Трещина висела прямо над серединой долины — рваная рана, как будто кто-то провёл по небосводу раскалённым гвоздём. Она светилась. Не ярко — скорее тлела, как угли под пеплом, багровым и тёмно-красным, порой — алым и багряными цветами. Вокруг трещины Прорыва небо потемнело, словно вся синева выгорела, выдавленная этим светом. Облака, которые тянулись с запада, обходили трещину стороной — далеко, как будто и они боялись подойти ближе. Чуть ближе в небесах — зияла дыра, проделанная магистром Шварц и ее «Метеоритным Дождем».

Одна женщина… и небо раскололось огнем. Он обернулся и покосился в ее сторону. Как там Кусок сказал? Снимает кожу с молоденьких девушек и одевает ее на себя, чтобы моложе выглядеть? Чушь какая. Или нет?

Он посмотрел на свой десяток, позиция почти оборудована, сейчас Йохан с Куском притащат бревно сюда, бросят его перед щитами, в двух шагах… а он пока может подойти чуть ближе к этой странной женщине и узнать… и прежде, чем он успел подумать — ноги сами понесли его туда, к походному стулу на котором сидела магистр. Он остановился поодаль, делая вид, что проверяет крепление ножен «крысодера».

— … с той поры я его и не видел, дейна Элеонора. Но насколько я слышал он всегда вспоминал только о вас. Вы разбили бедняге сердце, увы, — услышал он, подойдя чуть ближе. Командир наемников стоял рядом с магистром и вел куртуазный разговор, подкручивая ус.

— Бедняге? В каком это месте этот проходимец Мессер — бедняга? — поднимает бровь женщина: — да на нем пробы ставить негде! Мерзавец и проходимец! И бабник!

— Ну… так мы все такие, дейна Элеонора, — разводит руками этот Рудольф: — но пока вы с Мессером встречались, вы для нашей роты были как родители. Как… как отец и мать. Так и есть, дейна Элеонора, вы были нашей матерью во время осады Вардосы, вы же помните это суровое время?

— Сомнительная честь таких как вы «деточек» иметь… — по губам магистра скользит улыбка и Фриц понимает, что это не оскорбление, все это — дружеская пикировка людей, которые не просто близки друг другу, но и правда уже как одна семья.

— Да Триада с вами, магистр! «Алые Клинки» — как божьи дети! Вот ей-богу! Вы вон на Густава поглядите, он даже по бабам уже больше не ходит потому как стар! А Ференц не ходит потому как молод. И ханжа, представляете, его в семинарии растили! Какой из него дознаватель для Инквизиции бы вырос — ужас! Напраслину вы на нас возводите, дейна Элеонора, мы все как агнцы божие… особенно рядом с малышом Штиллом.

— … он так быстро вырос, да, Рудольф?

— Такова война, дейна. На войне мальчишки недолго остаются мальчишками. Ференцу вон едва двадцать стукнуло… а уже такой головорез.

— У него в глазах… и Леонард стал таким же. А возможно — хуже.