Башни Латераны 6 (СИ) - Хонихоев Виталий - Страница 35

— Герр лейтенант! На дороге! — раздается крик, и все оборачиваются. Ференц тычет пальцем назад. На дороге ничего не было, но Лео уже привык доверять чутью этого молодого кавалериста.

Сначала до них донесся звук.

Тяжёлый, утробный гул, от которого мелкие камни на склонах ущелья начинали мелко подрагивать, скатываясь вниз тонкими струйками пыли. Не дробный перестук обычной конницы — а слитный, гулкий рокот, словно где-то за поворотом катилась лавина. Звук подкованных копыт боевых дестриэ по утоптанной горной дороге, отражённый каменными стенами и многократно усиленный эхом.

Потом из-за поворота вышла голова колонны.

Трое в ряд — больше дорога не позволяла, да и того едва-едва, всадники почти задевали стременами каменные стены. Огромные кони — не лошади, а лошадищи, в холке выше человеческого роста, с мощными грудными клетками и толстыми ногами, обтянутыми кольчужными попонами до самых бабок. На груди и боках — стальные нагрудники, прикрывающие самые уязвимые места, на лбах — налобники с шипами. Каждый такой жеребец стоил как небольшая деревня вместе с крестьянами.

Выше — всадники. Грозные «Крылатые», личная гвардия Освальда.

Полный латный доспех. Кованые пластины, подогнанные одна к другой так плотно, что между ними не пролезло бы и лезвие ножа. Закрытые шлемы с узкими прорезями для глаз, кирасы с воронёным отливом, набедренники, наколенники, латные перчатки. На спинах — стальные дуги, загнутые вверх, все в белоснежных перьях, знаменитые «крылья». У седла каждого — длинное кавалерийское копьё, упёртое тупым концом в стремя, на боку — тяжёлый рыцарский меч в полтора локтя длиной, через седло перекинута боевая булава или клевец. Запасное оружие, на случай если копьё застрянет в чьём-нибудь теле.

Они шли неторопливой рысью. Медленно, неторопливо, уверенно — как идут те, кто знает, что им некого бояться.

Лео знал, что эта неторопливая рысь может смениться галопом, а реющие высоко над головами вымпелы на пиках — могут опуститься вниз, на уровень груди стоящего пехотинца и тогда… тогда стальная река сметет все на своем пути. Говорят только одна пехота может противостоять «Крылатым» и это гельвецийские пикинеры в своем знаменитом строю. Однако до сих пор эти две силы так и не встретились в бою.

Тройка за тройкой, «Крылатые» втягивались в ущелье. Кони шли тяжело, мерно, размеренно — копыта впечатывались в землю с тупым, гулким стуком, от которого, казалось, дрожал сам воздух. Сталь скрежетала о сталь, поскрипывала кожаная сбруя, звенели стремена. Над колонной плыл стяг с мантикорой — потёртый, в подпалинах, но всё ещё гордо реющий на ветру.

Колонна шла и шла, а конца ей всё не было.

— Это же те самые твари что мимо проскакали… — ворчит кто-то из пехотинцев десятка Мартена, не то Йохан, не то Лудо.

— Да расслабься, пехота… — бросает Рудольф: — мы теперь одним миром мазаны, кончилась война, не слышал, что ли? Лео! Эй, Лео, ты что творишь⁈ — он бросил взгляд вниз, в ущелье.

Ровный, идеально геометрический строй мертвецов Третьего Пехотного, до сих пор стоящий пиками в сторону Прорыва — шевельнулся. Как слаженный механизм, как шестеренки в часах — пехотинцы подняли пики вертикально над головами, развернулись в сторону дороги, передние ряды — припали на колено, и все вместе — опустили острия наконечников своих длинных пик навстречу колонне кавалерии.

— … тяжелая кавалерия Освальда. «Крылатые». — повела плечом Хельга де Маркетти, вставая рядом: — никогда не думала, что увижу их так близко и в такой момент, когда у меня совсем не осталось энергии.

— Баттеримейстер и все остальные, кто за Арнульфа воевал — остыньте. — поднимает руку Рудольф: — тебя особенно касается, малыш. Это ж рыцари Освальда.

— Это-то меня и волнует…

Пыль.

Она скрипела на зубах, забивалась под воротник, оседала серой коркой на потном крупе коня. Освальд сглотнул вязкую слюну. Горло саднило. Хотелось пить — обычная, привычная жажда марша, которую он давно научился игнорировать.

Ущелье открылось за поворотом дороги.

Освальд натянул поводья. Конь мотнул головой, останавливаясь. Позади скрипнула упряжь, лязгнуло железо, и по колонне эхом прокатилось: стой, стой.

Впереди, перекрывая проход дальше по ущелью стоял Третий Пехотный Полк короля-узурпатора, молодого Арнульфа. Полк-приманка, полк-жертва, отданный на растерзание, чтобы отвлечь его внимание от основной армии узурпатора, который сейчас наверняка маршировал к столице. Полк, который он разгромил походя — даже не став утруждать себя и своих людей уничтожением основной массы пехоты, ведь без легкой кавалерии унгарнцев, без тяжелой рыцарской конницы барона фон Штауфена, без батареи мобильной магической артиллерии и без обоза пехота была обречена. «Крылатые» ударили во фланг коннице фон Штауфена и разгромили ее наголову, он лично кричал старому упрямцу чтобы тот сложил оружие и сдавался, но барон лишь прорычал проклятье и поднял свой меч… знатный был рубака. Магов уничтожили засадой, единственный холм, откуда ведьмы Арнульфа могли нанести удар — был заранее помечен и огненные заклинания полетели четко по адресу из-за горы, откуда никто не ожидал удара. Обоз сдался сам. Остались лишь восемь сотен пехотинцев, больше половины — тяжелая панцирная пехота с щитами и пиками.

Грозная сила сама по себе, тяжелая пехота, ощетинившаяся пиками, могла устоять даже под атакой рыцарской конницы, если есть внятное командование и жёсткая дисциплина, если пики держат ветераны, если никто не дрогнет и не нарушит строй. Но все это не имело ни малейшего значения, ведь Третий Пехотный больше не существовал как боевая единица. Без обоза, без припасов, лошадей, поддержки конницы и магов полк перестал быть боевой единицей, став несколькими сотнями пеших людей с острыми палками.

Освальд прищурился от солнца. Смотрел на людей впереди, перегородивших проезд в ущелье. Он уже вычеркнул их из списка угроз. Восемь сотен пехотинцев без припасов, со всех сторон окруженные легкими конными разъездами «Алых», не дающими им не отдохнуть ни пополнить запасы съестного… сколько дней еще они бы протянули? С момента битвы прошло уже три дня они должны быть измотаны. Их должна мучать жажда и одолевать слабость от голода.

Освальд нахмурился, присматриваясь к тем, кто преградил им путь.

Ряды сомкнуты. Щит к щиту. Плечо к плечу. Так плотно, что между ними не проскользнула бы и мышь. Пики подняты — хищный стальной лес, ощетинившийся навстречу. И все — строго под одним углом. Будто их выровняли по невидимой линейке. Четыре шеренги в глубину.

— Третий Пехотный… — протянул кто-то рядом. Барон Кресси поравнялся с ним и сейчас — разглядывал строй пикинеров в ущелье, привстав на стременах: — какие крепкие парни. Стоят как на параде, Твое Высочество. Не нравится мне это. Пепел… пепел видел?

— Видел. — роняет Освальд. Действительно, ветер гоняет серую пелену пепла под ногами у пехотинцев, стоящих как каменные статуи и он — знает цену этому пеплу.

— Значит хотя бы одну атаку демонов они отбили. И я не вижу ни раненных, ни мертвых. Крепкие парни. — барон опускается в седле: — как же хорошо, что мы больше с ними не воюем, а?

— … помолчи. — говорит Освальд. Он и сам видит, что в Третьем Пехотном крепкие парни — по тому как они стоят. Ни один солдат не кашлянул. Никто не переступил с ноги на ногу, сбрасывая оцепенение в затёкших мышцах. Никто не опустил тяжелую пику ни на дюйм. Они стояли как каменные изваяния, будто замерли, превратились в статуи. Он уже видел такое — один раз. Так стояли лучшие гельвецийские пикинеры, те, самые что так и не сдались во время битвы при Кресси. Им предлагали сдаться, все было уже кончено, поле битвы осталось за Лилиями, фраги Алых Роз были втоптаны в грязь и единственный квадрат в центре поля, где на синем была только кровь — это было каре тяжелой гельвецийской пехоты. Сражаться не было смысла, никто не стал бы биться с ними на равных, подвели магов, расчертили круги и предложили сдаться — или смерть в огне. Смерть от огненных заклинаний. Пики не дрогнули, никто не сдался. Обычно после битвы у кавалерии куча работы — скакать за бегущими и добивать остатки. Гельвецийская пехота в плен не сдавалась, все до единого полегли на том поле.