Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 22

Конечно, с педагогической точки зрения не совсем хорошо подкупать мальчишку сладостями. Но, как говорится, в деле становления будущего русского монарха, от которого будут зависеть миллионы жизней, все средства хороши. Доверие нужно формировать любым путем.

Петр Алексеевич закинул лакомство в рот, прожевал, и вдруг, совершенно по-детски, явно не соблюдая никакого дворцового этикета, посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

— А если бы они воспротивились?.. То что бы ты с ними сделал, дедушка? Поубивал бы всех, кто попа Иону слушал?

Он имел в виду церковников. Тех самых седобородых старцев в расшитых золотом рясах, которых я только что сломал через колено.

Я замолчал. Улыбка медленно сошла с моего лица. Я смотрел в его глаза — уже не запуганные, но еще по-мальчишески наивные — и взвешивал, какую долю правды он готов вынести. Но ситуация такова, что не могу щадить дите. Хочу, и даже пробую это делать, но не могу закрыть его в кокон, чтобы зла не видел, особенно сомнительного добра, которое для многих и есть — исключительное, абсолютное, зло.

— То, что я тебе сейчас скажу, очень жестоко, внук, — произнес я тихо, но так веско, что мальчик перестал жевать. — Но политика — она вообще всегда жестока. И мы с тобой, чтобы ты раз и навсегда уяснил, — заложники. Наверное, самые главные заложники во всей этой необъятной империи. Мы прикованы к этому трону. Мы никогда не имеем права расслабляться. Мы не должны уподобляться сибаритам — это, Петр, такие пустые люди, которые свою жизнь прожигают исключительно в пьянках, веселье и праздности. Мы с тобой должны работать. Работать как каторжные.

Я откинулся на подушки, не сводя с него тяжелого взгляда. Я говорил тяжелые слова, грузные, а самому неистово хотелось обнять мальчишку, к которому испытывал необычную иррациональную тягу. Обнять и закрыть собой огораживая от несправедливого мира. Но, нет. На кону Великая держава, миллионы людей и они стоят того, чтобы я сдерживался, не раскисал и не экстраполировал свои отцовские и дедовские чувства на мальчика. Он — будущий император Всероссийский.

— Ну а чтобы выполнять эту работу, чтобы удержать державу от распада… порой нужны не только белые перчатки, но и кровавые. Если бы иерархи не согласились и подняли бунт — они бы умерли, — Петр Алексеевич вздрогнул и широко распахнул глаза, но я продолжал: — я верую в Господа, я понимаю, что церковь — важная. Но я — государь. Если церковь не помогает строить мне империю, то я заставлю. Противиться станут? Проломлю их.

Я ударил кулаком по матрасу из конского волоса и перин, кулак утонул в постели.

— Умерли бы, — безжалостно подтвердил я. — Но умерли бы так, чтобы никто в целом свете не узнал, что я имею хоть малейшую причастность к этому делу. Их бы растерзала «случайная» толпа разгневанных фанатиков, или они отравились бы несвежей рыбой в трапезной… А «виновная» толпа, разумеется, была бы мною сурово наказана. И в итоге церковники не смогли бы ни в чем меня обвинить, а бунт остался бы без вождей. Понимаешь?

Я говорил предельно честно. И при этом внимательно, как хирург, следил за реакцией своего юного преемника. Запишет ли он меня в чудовища? Испугается ли бремени власти? Обязательно, просто жизненно необходимо будет после этого разговора плотно пообщаться с его наставником, светлейшим умом Антиохом Дмитриевичем Кантемиром. Нужно, чтобы все эти тяжелые политические нарративы, которые я сейчас вливаю в голову юного цесаревича, были им потом аккуратно, философски проработаны. Чтобы мальчик в итоге не сомневался ни в моих поступках, ни в той катастрофе, которая неминуемо бы случилась со страной, если бы я поступил иначе, проявив слабость.

Я увидел, как Петр Алексеевич напряженно сглотнул, переваривая услышанное. Детство для него заканчивалось.

— Ну всё, — я вдруг хлопнул ладонью по одеялу, резко меняя атмосферу. — Пожалуй, на сегодня с тебя хватит государственных дел, интриг и крови. Давай-ка я лучше расскажу тебе сказку.

Я и сам вдруг смертельно утомился. Устал находить правильные слова, устал фильтровать смыслы, устал выбирать формулировки, которые были бы одновременно и полезны для будущего императора, и приемлемы для психики ребенка.

Я дотянулся до серебряного колокольчика на прикроватном столике и негромко зазвонил. Тут же появившемуся слуге я приказал, чтобы Петру Алексеевичу временно постелили здесь, в моей спальне, на небольшом мягком диване, скорее похожем на широкую кушетку, стоящем в дальнем углу у изразцовой печи.

Мальчишка с радостью сбросил камзол и юркнул под теплое одеяло. Когда слуги вышли, оставив лишь пару горящих свечей, отбрасывающих уютные тени на гобелены, в комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь легким потрескиванием дров.

Я прикрыл глаза, погружаясь в собственные воспоминания, выуживая из глубины памяти ритмичные строки.

— Три девицы под окном… пряли поздно вечерком, — негромко, размеренно начал я, и голос мой зазвучал мягко, убаюкивающе. — «Кабы я была царица, — говорит одна девица…»

А что? В детстве моя бабушка так упорно и методично тренировала мою память, что уже к семи годам я мог по праву считаться дипломированным специалистом по поэзии Александра Сергеевича Пушкина. Я помнил наизусть не только «Сказку о царе Салтане», но и почти все остальные его сказки от первого до последнего слова.

И сейчас было что-то невероятно сюрреалистичное и до слез пронзительное в том, как здесь, в восемнадцатом веке, под сводами императорского дворца, будущий самодержец всероссийский засыпает под гениальные строки поэта, который еще даже не родился на свет.

А что, если мне записать то, что я знал наизусть, сказки, стихи кое-какие, что на пользу Отечеству пойдут и развитию русской культуры? Плагиат? Нет. Люди-то эти не родились. Тут все сложно с восприятием, что и как считать. Ни один юрист не даст правовую оценку такой истории.

А почему бы, собственно, и нет? Да, особого литературного таланта у меня отродясь не водилось — разум давно привык к сухим канцелярским формулировкам. Но читал-то я всегда много, запоем. Что мешает мне набросать синопсис какой-нибудь культовой книги, способной взбудоражить умы уже в эту эпоху, и отдать толковому писаке? С меня — лихо закрученный сюжет и голая эмоция, с него — красивое описание и слог.

Ну, а пока…

— Петруша, ты же не будешь против, если я позову своих писарей? Пускай слово в слово записывают ту сказку, что я тебе сейчас расскажу, — мягко спросил я, глядя на мальчика.

Внук явно не был против, но посмотрел на меня с настороженным недоумением, словно выискивая подвох. В его картине мира это ломало шаблоны: с какой стати сильные мира сего вдруг спрашивают у него разрешения? Что-то здесь было не так.

Я потянулся к небольшому медному колокольчику, лежавшему на специально прибитой рядом полке, и коротко звякнул.

Дверь отворилась почти бесшумно.

— Чего изволите, ваше величество? — в покои тут же скользнули двое: начальник смены караула и личный, с недавних пор возвращенный во дворец, слуга.

Вопрос задал Пётр Иванович Мошков. Мой верный камердинер. Тот самый, которого Алексашка Меншиков предусмотрительно убрал от меня подальше незадолго до моей предполагаемой смерти. Всё же не зря меня терзали подозрения, что травил меня именно мой, казалось бы, лучший друг на пару с моей, казалось бы, любящей женой. Впрочем, если Меншиков и повисел немного на дыбе, где его с пристрастием поспрашивали, то по-настоящему серьезных пыток он так и не вкусил. А Екатерина и вовсе живёт сейчас как в золотой клетке. Заедает свой животный страх и стрессы неимоверным количеством сахара — кажется, сейчас это её главная статья расходов.

— Петя, — обратился я к Мошкову.

Но откликнулся внук. Мальчишка уже было задремал, но, услышав своё имя, встрепенулся и уставился на меня мутными глазами человека, которого поднять — подняли, а разбудить забыли.

Я чуть усмехнулся и уточнил, глядя на слугу:

— Петя, дежурная тройка писарей на месте?