Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 43

В полумраке коридора, прямо у входа в ее покои, от стены отделилась знакомая, богато одетая фигура.

— Ваше Императорское Величество… — низко, почти касаясь пола напудренным париком, поклонился мне Меншиков.

Он дежурил здесь, как побитый пес под дверью хозяина.

— Алексашка, сегодня я тебя не приму, — глухо, надтреснутым от усталости голосом бросил я, не сбавляя шага. — Мы с тобой всё уже обговорили. Езжай и занимайся тем поручением, что я тебе дал.

Потом посмотрел на Василия Суворова.

— Почему посторонние у моих покоев? — строго спросил я.

— Так ваше величество, ваше дозволение было у Александра Даниловича, — сказал растерянно майор.

— Уже нет, — отрезал я. — Все вопросы мы решили.

— Государь, мин херц, дозволь быть рядом с тобой на войне! Да лучше пусть меня в бою убьют за тебя, чем позор такой! — выкрикнул Меншиков.

Я прошел мимо, даже не взглянув на него, но краем глаза заметил, как поникли его плечи. Алексашка старался. Боже, как же он отчаянно старался вернуть мое расположение! В минуты минутного малодушия и смертельной усталости я даже подумывал простить его окончательно. Его таланты были неоспоримы. Но нет… И служба его главная — это сотворить по истине чудо на Востоке.

Знаю я Меншикова, он сейчас так мотивирован, что лишь ему подвластно будет сделать невозможное и вернуть Россию в повестку международных отношений на Дальнем, и не совсем «дальнем» Востоке. Вот пусть голодным и отправляется. Все слова сказаны, добавить нечего.

С тех пор как я натравил его на проворовавшихся чиновников, он рыл землю носом. При его непосредственном участии за последний месяц были вскрыты такие многоуровневые коррупционные схемы, о которых я даже не подозревал. Десятки казнокрадов уже лишились своих постов и выплачивали колоссальные штрафы, пополняя тощую казну.

В этом была злая, циничная ирония. Величайший вор всея Руси лучше всех на свете знал, где именно другие воры прячут деньги. И сейчас этот цепной пес рвал чужие глотки, чтобы снова заслужить право стоять по правую руку от трона. Но условие было объявлено.

Глядя на поникшего Алексашку, я думал совсем о другом. Перед моим мысленным взором расстилалась карта империи, уходящая далеко за Урал. Я отчетливо видел и понимал: если Россия в самое ближайшее время не встанет твердой, окованной железом ногой в Средней Азии, если не начнет играть первую скрипку в запутанных делах Востока, играя на кровавых противоречиях империи Цин и Джунгарского ханства — то и богатейшего Амура нам не видать как собственных ушей. Ни в этом десятилетии, ни через века. Геополитика не терпит пустоты.

И все же я обернулся. Нет, не я, а тот Петр, который сильно хотел простить друга. Я поддался в этот раз порыву.

Я перевел тяжелый взгляд на Меншикова.

— Иди с глаз моих, Саша, — глухо, но с металлом в голосе произнес я. — Но запомни: к осени я жду от тебя окончательного плана и первых результатов по Хиве. Мы должны жестоко отомстить за князя Бековича-Черкасского и всех тех наших людей, кто был подло обманут и вырезан в хивинском походе. Восток подобного не прощает, и никто нас там уважать не будет, пока мы, прежде всего, не смоем этот позор кровью. Выполняй.

Взяв себя в руки, отмахнулся от старого соратника, словно от назойливой мухи, и толкнул дубовую дверь.

Полумрак спальни Натальи Петровны встретил меня запахом жженого воска, сухих трав и той особенной, звенящей тишиной, которая бывает только в комнатах тяжелобольных.

Здесь собрались все. Наверное, кощунственно и неправильно так говорить, но эта страшная болезнь, поставившая мою дочь на край могилы, пошла на пользу нашей разрушенной семье. Милая, добрая, всеми любимая Наташа словно магнитом сплотила нас вокруг своей постели.

Из кресла у изголовья плавно поднялась женщина в темном платье. Лицо ее осунулось, под глазами залегли глубокие тени.

— Ваше Императорское Величество… Я безмерно благодарна вам за то, что вы дали мне возможность быть рядом с дочерью в эти дни, — тихо, со строгим придворным поклоном произнесла Екатерина Алексеевна. Всё еще пока моя жена перед Богом и людьми, но давно чужая мне женщина.

Я поморщился, словно от зубной боли.

— Катя, избавь меня от этих высокопарных слов. По крайней мере, здесь. Да, ты мне больше не жена, — голос мой прозвучал устало, но мягко. — Но от этого ты не перестала быть матерью для Наташи. И твое место, конечно же, рядом с ней. Никак иначе. Сядь.

Я обвел комнату взглядом и нахмурился, заметив в дальнем углу мальчишку. Мой внук, будущий Петр II, переминался с ноги на ногу, теребя кружевной манжет. Прямо сейчас он должен был грызть гранит науки, ну или, судя по времени, скакать в манеже — по расписанию у него значилась верховая езда.

— А ты почему здесь отсиживаешься? — строго спросил я, шагнув к нему.

— Так, Ваше Величество… дедушка… — забормотал Петр, испуганно вжимая голову в плечи. — Было дело… я попробовал просто…

Он запнулся, не зная, как оправдаться за прогул. И тут со стороны кровати раздался тихий шорох. Наташа, бледная, почти прозрачная, слабо улыбнулась, приподнимаясь на подушках.

— Ваше Императорское Высочество, — ее голосок прозвучал слабо, но в этой ангельской чистоте звенела сталь, — как говорит наш батюшка: стране нужен Великий правитель. Так что ступайте в манеж, сударь. И учитесь величию.

Она едва заметно повела тонкой рукой. Сказала — и Петра словно ветром сдуло. Он поклонился и пулей вылетел за дверь.

Я замер, пораженный. Это какое же колоссальное влияние сейчас имеет моя болезненная, хрупкая дочь на всю Россию? Ведь она, пусть наверняка о том и не догадывается, может свить веревки из сурового самодержца. Одним своим ласковым словом она способна вертеть мною как угодно. А значит, через меня — и всей империей.

Сглотнув подступивший к горлу комок, я резко развернулся и ухватил за рукав камзола стоявшего поодаль лейб-медика Блюментроста. Отволок его в сторону, подальше от кровати.

— Как она? — прошипел я ему в самое лицо, вглядываясь в бегающие глаза доктора.

— Ваше Величество… — заблеял Блюментрост, вытирая лысину платком. — Я боюсь давать точные прогнозы. Я уже докладывал как-то на прошлой неделе, что принцесса выздоравливает, а потом случился криз… Но сейчас… сейчас ей и вправду сильно лучше. Жар спал.

Я схватил его за грудки, смяв дорогой шелк камзола.

— Жить будет? — напирал я, чувствуя, как бьется жилка на виске.

— Да, Ваше Величество! Вне всяких сомнений! — выпалил доктор, сжимаясь от страха. — Кризис миновал!

Я медленно разжал пальцы и выдохнул. Сердце пропустило удар и забилось ровно.

— Ну, тогда и ты поживешь, — мрачно пошутил я, одергивая его измятый воротник. Блюментрост нервно сглотнул. — Еще… измазывайте ее тертым хреном. Он должен выводить всякие нечистоты и хворь с тела.

— Так уже, ваше величество. Пробовали все, даже такое невежество, — сказал доктор.

— И правильно… Но все, чем в предь удумаешь лечить дочь мою, со мной согласовать. А теперь к делам. Доклад мне по вакцинации отчего в срок не предъявил! Где он?

— Так я же здесь, Ваше Величество, при больной неотлучно… — попытался оправдаться медик.

— А доклад должен быть у меня на столе! — отрезал я, возвращаясь в привычное русло жесткого администратора. — И не просто отписка. Я жду твои подробные соображения о том, как использовать куриные яйца для выращивания и добычи вакцины. Я тебе схему расписал? Расписал. Думай, как это в лаборатории воплотить!

Блюментрост заморгал. Идея инкубации вирусов в куриных эмбрионах для него, лекаря восемнадцатого века, звучала как колдовство или откровенный бред, но спорить с императором было себе дороже.

— Будет исполнено, Ваше Величество, — обреченно вздохнул он.

— Ищи себе мудрых помощников, Лаврентий, — уже спокойнее сказал я. — Нанимай смышленых студентов, передавай им часть своих рутинных обязанностей. Вот и вся тайна того, как успевать исполнять волю мою и при этом спать по ночам.