Крымский гамбит (СИ) - Старый Денис - Страница 49

— Скоро вы отправитесь в свои кочевья, к своим воинам, — произнес я, глядя прямо в глаза Церен-Дондуку. Переводчик торопливо забормотал. — Но я хотел, чтобы вы проехали часть пути со мной. Чтобы увидели меня лично и поняли: я ценю вас. Я ценю вашу верность и готов делить с вами не только походную еду, но и свою собственную кибитку.

Я плавно развел руками, очерчивая просторное нутро кареты.

Такая себе «кибитка», конечно. Пожалуй, на данный момент это было самое технологичное и комфортабельное средство передвижения в мире. Моя личная гордость. Она стояла на превосходных стальных рессорах, выточенных по моим чертежам в императорских мастерских, отчего ход был мягким, как на волнах.

Более того, изнутри карета была наглухо утеплена плотным слоем войлока, скрытым под бархатной обшивкой, а под толстым деревянным полом проходили небольшие чугунные трубы, соединенные с компактной, безопасной печкой-жаровней, изолированной снаружи.

Когда мы только выехали из Петербурга и тащились до Москвы, погода стояла такая дрянная, что того и гляди повалил бы снег. Крестьяне вдоль тракта молились и истово крестились, со страхом глядя на черное небо, заволоченное тяжелыми кучевыми облаками: все всерьез боялись заморозков, гибели озимых и грядущих голодных лет.

Вот тогда, в эти промозглые дни, я приказал затопить каретную печь. И остался крайне доволен: хитрая система труб и войлок так быстро создали внутри комфортную, почти комнатную температуру, что я ехал в одном легком камзоле. Сейчас же, в мае, трубы были пусты, и внутри стояла приятная прохлада.

Церен-Дондук внимательно выслушал переводчика. Его смуглое лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло удовлетворение. Он прижал руку к груди и склонил голову.

— Мы ценим твое слово, Белый Царь, — гортанно произнес тайша, а толмач тут же переложил его слова на русский. — Мы знаем, что двор твой не всегда благоволил к нам. А после того, как наши деды… не успели прийти на помощь великому царю Петру под Полтавой, империя и вовсе прогневалась на калмыков. Но мы хотим смыть это. Мы привели много воинов. Двенадцать тысяч сабель идут с нами. И еще подойдут! Я отдал приказ собирать всех, кто может держать копье и лук.

Я мысленно усмехнулся. Еще бы ты их не собрал, хитрец.

И дело было вовсе не в том, что я готов был прямо завтра обрушиться на калмыцкие кочевья с карательными репрессиями. Страх перед имперскими штыками, конечно, присутствовал и делал свое дело, но тайша гнал свои тумены на юг совсем по другой причине. Куда более прагматичной.

На самом деле, я прекрасно понимал истинные мотивы Церен-Дондука. Этот юный правитель действовал ровно по той же схеме, что и его враг — крымский хан. Оба они остро нуждались в «маленькой победоносной войне». Хорошая, кровавая драка с внешним врагом — это лучший клей, способный намертво скрепить расколотое общество, недовольное своим новым, неопытным владыкой.

Был и еще один мощнейший рычаг давления. Башкиры.

Между калмыками и башкирами существовала не просто конкуренция за пастбища. Они были древними, кровными врагами. Там и кочевья спорные и религия… Башкиры — мусульмане, пусть и со своими особенностями, перенятыми из язычества. А вот калмыки — буддисты.

Не будь над ними тяжелой длани Российской Империи, эти народы прямо сейчас грызли бы друг другу глотки в непрекращающихся масштабных войнах, вырезая кочевья под корень. В иной реальности нечто подобное и было. И это сильно тормозило развитие России.

И я, как верховный арбитр, блестяще сыграл на этой вражде. Я пригласил на разгром крымско-татарского войска оба народа. Башкирские старшины, почуяв добычу, привели девять тысяч всадников. Цифра солидная, хотя, будем откровенны, при желании они могли бы выставить и все тридцать тысяч опытных бойцов.

Узнав об этом, калмыки, которые в этот раз оказались чуть менее расторопны, восприняли ситуацию однозначно. Для них это был исторический шанс утереть нос своим извечным конкурентам, выставить больше сабель и, скажем так, монополизировать мое императорское расположение. Двенадцать тысяч калмыков против девяти тысяч башкир — отличная шахматная партия, в которой я играл белыми.

— Ясна ли вам ваша боевая задача? — чеканя каждое слово, спросил я.

При этом я в упор смотрел не на номинального правителя, Церен-Дондука, а на покрытого шрамами Баатора.

— Да, Великий Государь. Мы всё поняли и в точности исполним твою волю, — глухим, рокочущим басом ответил старый рубака.

Это был осознанный шаг с моей стороны. Молодому, горячему тайше, который восседал на своем троне меньше месяца, я не доверил командование даже его собственным войском. В предстоящей мясорубке ставку нужно делать на профессионалов. И совершенно правильно, если калмыцкой конницей будет руководить матерый военачальник, чье тело исполосовано шрамами. Человек, которого в улусах уважают настолько, что по одному его слову нукеры готовы обнажить сабли даже против собственного правителя.

— Ну, коли так, тогда разделите пищу со мной, воины, — я радушно улыбнулся, снимая повисшее напряжение.

Я потянулся к шелковому шнуру, соединенному с серебряным колокольчиком на козлах возницы, и с силой дернул. Карета, скрипнув рессорами, начала плавно замедлять ход.

Спустя четверть часа слуги накрыли откидной стол. По суровым походным меркам он просто ломился от яств: холодная буженина, запеченная птица, пироги, соленья.

Оба калмыка переглянулись и уставились на еду с явным подозрением. Переводчик замялся, пытаясь подобрать слова, чтобы вежливо объяснить: гости не могут вкушать определенные блюда. Буддизм имеет свои строгие заморочки, и многие ревностные последователи учения Гаутамы и вовсе склоняются к вегетарианству.

— Вы смущены мясом? — я миролюбиво отрезал кусок буженины. — Но вы же едите то мясо, ради которого животное не было убито лично вами или специально для вас?

В глазах обоих степняков мелькнуло искреннее изумление. Я с удовольствием отметил, что мой маленький дипломатический трюк удался: я продемонстрировал, что Император Всероссийский знает и уважает тонкости их религиозных догматов. Конечно, буддисты — не заложники пищевых запретов, как мусульмане со свининой или индусы с говядиной, но соблюдение ритуальной чистоты для них важно.

Убедившись, что еда «чистая», мои гости отбросили сомнения. Трапеза прошла в спокойной, почти доверительной обстановке.

Под конец обеда настала моя очередь демонстрировать уважение. Из пузатого походного термоса (еще одной моей личной разработки) слуга разлил по пиалам знаменитую калмыцкую джомбу — крепкий чай, щедро заваренный со сливочным маслом, солью, молоком и мускатным орехом.

Я сделал большой глоток. Горячая, жирная, солено-пряная жижа обожгла горло. Гадость, признаться, редкостная — для человека, выросшего на кофе и классическом цейлонском чае. Но я даже не поморщился. Я пил эту степную похлебку, заменявшую калмыкам и русский сбитень, и кисель, и густой суп, с таким невозмутимым лицом, будто это был лучший нектар. Мои союзники оценили этот жест сполна.

Расставались мы на развилке, откуда калмыки должны были свернуть к Самаре — месту сбора их туменов. Прощание вышло на удивление теплым. Я услышал немало пылких заверений в абсолютной верноподданности.

И если к клятвам молодого Церен-Дондука я отнесся снисходительно — ему, кроме как на мою царственную волю и русские штыки, опереться в степи пока было не на кого, — то скупые, веские слова старого баатора стоили дорогого. Когда этот покрытый шрамами волкодав приложил руку к груди и склонил голову перед моей каретой, я понял: правый фланг моей будущей армии в надежных руках.

— Доклад! — жестко потребовал я, стремительным шагом буквально влетая в штабную комнату.

Генералы и старшие офицеры, склонившиеся над разложенными на столе картами, мгновенно вытянулись во фрунт.

— Крымско-татарское войско подошло к Бахмуту и с ходу попыталось прорваться дальше. Первый накат наши остановили, — по-военному четко, без лишних сантиментов отрапортовал генерал-лейтенант Матюшкин.