Невеста его отца - Арман Сладкая - Страница 4

- Пойдем. Познакомлю тебя с нашими гостями.

И мы пошли. Спуск по лестнице казался бесконечным. Каждый шаг отдавался в висках тяжелым стуком. Когда мы появились в дверях гостиной, разговоры на мгновение стихли, и на меня обрушился шквал взглядов. Любопытных, оценивающих, завистливых, циничных. Я чувствовала себя животным в зоопарке. Алексей вел меня по залу, представляя бесконечной веренице людей с громкими фамилиями и пустыми глазами.

- Мой друг, банкир... Моя партнерша, владелица бренда... Познакомьтесь, это Юлия. Моя невеста.

Я кивала, улыбалась заученной, беззубой улыбкой, пожимала протянутые руки. Их прикосновения были разными - кто-то пожимал руку с надменной снисходительностью, кто-то задерживал ладонь чуть дольше, позволяя себе оценивающий взгляд. Сквозь этот туман лиц и имен я искала одно-единственное лицо. И не находила.

Где-то в середине вечера, когда я уже физически чувствовала, как маска прилипает к моему лицу, а спина ноет от напряжения, я ненадолго осталась одна, пока Алексей отошел поговорить с группой японских инвесторов. Я прижалась спиной к холодной стене, стараясь сделать несколько глубоких вдохов, и закрыла глаза.

- Роль несчастной невесты?

Я вздрогнула и открыла глаза. Он стоял прямо передо мной, появившись из ниоткуда, как призрак. Данила. Он был в темных брюках и простой черной рубашке с расстегнутым воротником, выглядел нарочито небрежно и совершенно чужеродно в этой толпе смокингов и вечерних платьев. В его руке был бокал с вином, а в глазах - та самая смесь насмешки и любопытства, что сбивала меня с толку.

- Выглядишь убедительно, - продолжил он, его взгляд медленно, нагло скользнул по моему платью, задержался на бриллиантах у моей шеи, на моей груди, и снова поднялся к моим глазам. - Но отец любит, когда его игрушки улыбаются. Шире, дорогая. Ты же на продаже.

Его слова обожгли, как удар хлыста. Но вместе с болью пришла и странная волна тепла. Он был единственным, кто видел. Кто видел фарс, угадывал душу под слоем лака и бархата. И в его наглости была какая-то обескураживающая честность.

- Убирайся, - прошипела я, но в моем голосе не было прежней силы. Была лишь усталая слабость.

Он шагнул ближе, нарушая мое личное пространство. От него пахло дорогим вином, свежим воздухом и чем-то еще, неуловимо мужским и опасным.

- Не нравится, когда говорят праву? - он наклонился так близко, что его губы почти касались моего уха. - А ведь я всего лишь озвучил то, о чем все здесь думают. Смотри-ка, Соколов нашел себе новую куклу. Интересно, сколько она ему стоила?

Я отшатнулась, сердце бешено колотилось в груди. Гнев, стыд и что-то еще, непозволительное и трепещущее, смешались во мне в клубок.

- Ты ничего не знаешь! - вырвалось у меня, и в голосе снова зазвучали те самые ноты, которые он, казалось, хотел услышать - ярость, боль, жизнь.

Он усмехнулся, довольный.

- Ага. Вот она, живая. Я так и думал.

И прежде, чем я успела что-то ответить, он отступил на шаг, поднял бокал в приветствие и растворился в толпе, оставив меня одну с дрожащими руками и с ледяным бриллиантовым ожерельем на шее, которое вдруг стало казаться удавкой.

Вернувшись в свою комнату много часов спустя, когда фальшивые улыбки и пустые разговоры остались внизу, я первым делом сорвала с себя ненавистное колье. Бриллианты брызнули холодными искрами, когда я с силой швырнула его в стену. Оно с глухим стуком упало на ковер. Я сорвала с себя платье, сдирая с кожи эту чужую кожу, и осталась в одной нижней белье, дрожа от холода и переполнявших меня эмоций. Я подошла к зеркалу. На меня смотрело мое отражение - растрепанное, с размазанной помадой, с глазами, полными слез, которые наконец-то вырвались наружу. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы ярости. Ярости на него, на Алексея, на этот мир, на саму себя. И сквозь эту ярость, как назойливый укол, пробивалось воспоминание о его шепоте, о его близости, о том, как его взгляд скользил по моему телу. И к своему ужасу, я поняла, что этот взгляд, в отличие от взглядов всех остальных, заставил меня почувствовать себя не вещью. А женщиной. Грешной, разгневанной, живой. И это было страшнее всего.

Глава 5

Данила

Черт возьми. Она повсюду. Я залпом допил вино, ощущая обжигающую дорогу по горлу. Но даже его огонь не мог выжечь ее образ. Он преследовал меня с того самого вечера. Эта блондинка в платье цвета увядшей сирени, с глазами, полными молчаливого страдания. Я видел, как она стояла там, среди всей этой позолоченной шушеры, с застывшей улыбкой на лице, а в глазах - лед. Но в тот момент, когда я бросил ей свою ядовитую фразу о «продаже», лед треснул. И сквозь трещины брызнула та самая жизнь, которую я в ней подозревал. Ярость. Обида. Боль. Это было чертовски красивее, чем ее заученная улыбка. Ее щеки покрылись румянцем, синие глаза вспыхнули, как сапфиры под лучом света. Она была оголенным нервом.

И этот нерв, эта реакция, теперь не давали мне покоя. Это была не любовь. Смешно даже подумать. Это было что-то другое. Навязчивое, раздражающее влечение. Желание снова увидеть эту вспышку. Раскачать ее ледяную крепость, добраться до того живого, что пряталось внутри. Она стала для меня загадкой, которую я должен был разгадать. Опасной игрушкой моего отца, в которую мне отчаянно хотелось поиграть.

На следующее утро я проснулся с тяжелой головой и с ее именем на губах. Это было уже не просто любопытство. Я спустился вниз, надеясь застать ее одну. Но в столовой сидел только отец, с утренней газетой и чашкой черного кофе.

- Ты вчера вел себя как последний хам, - сказал он, не отрываясь от газеты. Его голос был ровным, без упрека. Констатация факта.

- А ты как сутенер, выставляющий новую девочку, - бросил я, наливая себе кофе. Рука дрожала.

Он медленно опустил газету. Его взгляд, холодный и острый, как скальпель, впился в меня. - Осторожнее, Даня. Ты переходишь черту.

- Какая разница? Ты же все равно все за меня решил. Кем мне быть, с кем общаться, что думать. Осталось только жену подобрать, да? Так ты свою уже нашел. Может, и мне сгодится? - я знал, что это безумие. Но меня несло. Мне нужно было выплеснуть этот яд, эту странную, злую энергию, что клокотала во мне.

Отец встал. Он был невысоким, но в его позе была такая уверенная сила, что я невольно отступил на шаг.

- Она - моя невеста. Скоро - моя жена. И ты будешь относиться к ней с уважением, которое подобает моему выбору. Понял?

- Понял, - пробурчал я, отворачиваясь. Но в голове звучало только одно: «Она не твоя.»

Я не видел ее весь день. Эта мысль сводила меня с ума. Где она? Что делает? Сидит в своей комнате-клетке и смотрит в окно? Я представлял ее там, одну, такую же потерянную, как и я в этом стерильном аду. Эта мысль - что мы оба пленники в его идеальном мире - странным образом сближала нас в моем воображении. Я метался по дому, этот дворец из стекла и мрамора, где каждая вещь стоила больше, чем год жизни обычного человека, вдруг показался мне тюрьмой с дорогой мебелью. Звенящая тишина прерывалась лишь отдаленными шагами прислуги, скрипом паркета под моими собственными нервозными шагами. Я ловил себя на том, что прислушиваюсь - к шелесту платья за углом, к тихому смеху, к вздоху. Но был только гул кондиционера и биение собственного сердца, тяжелого и назойливого, как барабанная дробь перед казнью. Я зашел в зимний сад, где орхидеи цвели с бесстрастной, восковой красотой, но запах их был приторным и безжизненным. Я вспомнил, как пахло от нее - не парфюмом, а чем-то вроде чистого воздуха после грозы и теплой кожи. Я бежал от этого призрака, но он преследовал меня в каждой пустой комнате, в каждом отражении в огромных зеркалах, где моя собственная фигура казалась мне чужой и напряженной.

Вечером я не выдержал. Я знал, что отец уехал на деловой ужин. Я пошел в библиотеку. Это было единственное место в доме, где еще оставалась какая-то душа. Пахло старыми книгами, деревом и тишиной. И Юлия была там.