Наглый. Плохой. Злой (СИ) - Орлова Юлианна - Страница 11

На лице вырисовывается несмелая натянутая улыбка и ни грамма мазюкалок. Я проваливаюсь в пульсирующее наслаждение от увиденного и вдруг не могу даже пошевелиться. Меня к чертовой матери парализует.

Затем я вижу черное платье, что изящно облегает фигуру и захлебываюсь эмоциями, которых слишком много.

Бездумно хватаю шампур и сжигаю кожу на руке. Даже не чертыхнусь в ответ, только впитываю в себя эту боль, а когда она поворачивается ко мне и наши взгляды встречаются, я готов испытывать любую боль в этом мире, лишь бы она смотрела на меня хотя бы так. С полной невозмутимостью и почти без эмоций. Только легкая тень чего-то нечитаемого мелькает в глазах, способных меня урыть.

Решительным шагами иду напролом через мамин идеальный газон встречать гостей. Не моргаю, пока иду.

Не дышу, пока иду. Я вообще не существую, пока не потрогаю Островерхову.

Нет меня, и все тут.

— Поздравляю, друг, сто лет не чихать не кашлять тебе… — периферией доносится до уха поздравления мудака. Батя его встречает с широченной лыбой. Наверное, мне он не так рад бывает, как этому.

— Поздравляю вас с праздником, всех благ, — слишком тихо произносит Яна, натянуто улыбаясь. Притворно. А еще она щурится, и ей явно некомфортно тут.

Муженек рад стараться заграбастывает ее ладонь в свою лапищу. Тварь, руку убери.

Я дергаюсь в ответ и торможу. Размозжить ему череп прямо тут будет достаточным фиаско?

Плевать.

— Здрасти, — рычу, отчего на меня моментально внимание переключается. Ублюдка, но не ее.

— Добрый, — Верховцев протягивает мне свою мразотную руку, а я киваю.

По вторникам я милостыню не подаю.

— Руки грязные.

— О похвально.

— Да, наш сын готовит лучший в мире шашлык, — расхваливает отец мои умения.

Яна прячет лицо за ширмой аккуратных локонов, а я так тащусь от всего, что вижу, что даже не слышу дальнейший разговор.

В моменте похер.

Меня вставляет совсем от другого.

— Проходите к столу.

Я не моргая всматриваюсь в красоту напротив, а Яна специально отводит все внимание куда угодно, но не на меня. Доводит. Уничтожает. Заставляет взрываться нервную систему. Уничтожает.

— Яночка, пойдем посмотришь фронт работ… — мама уже ведет ее за руку в дом. А я всматриваюсь в изящные изгибы бедер, покачивающихся от движений.

Следом уходят все, включая мудака. А я возвращаюсь жарить шашлык, потому что я жарю лучше всех, и теперь мне хочется показать это только одному человеку. Я обещал.

В мозгах варится такой компот, что мало кто смог бы его осознать.

— Знаешь, с каждым днём ты наглеешь все больше, и теперь некоторые вещи не заметить невозможно, — летит мне в спину, пока я прокручиваю шампура.

ГЛАВА 11

ЯНА

Я чувствую, как муж с силой сжимает мою руку и заставляет меня перекинуть ее через свою. Моральная боль сейчас ничто по сравнению с физической. Он делает это специально, чтобы я почувствовала все оттенки этой боли. Наверное, любая другая на моем месте попробовала бы остаться дома.

Вероятно, это было бы правильным решением. Я даже допускаю, что это в некотором роде единственно правильное решение.

Но не когда тебе в глаза всматривается чудовище и елейным голосом сообщает, что переломает тебе ноги, если ты не пойдешь с ним.

Это праздник его товарища. И мы сообщили, что придем, так что проявить невежливость нельзя. Моего мужа заботит в первую очередь репутация его самого, а затем я во всех самых исковерканных смыслах этого значения.

И вот я в гостях у Давыдовых и изображаю полнейшее семейное счастье, в которое не поверит только абсолютный дурак. Ведь я актриса на миллион долларов.

А потому, когда мы встречаемся взглядом с Давыдовым-младшим, я мгновенно перевожу внимание куда-то в сторону.

Боже. Он и правда жарит шашлык, одет так легко, что я в любой другой момент непременно обеспокоилась бы таким видом.

Батник, бейсболка и спортивные штаны. Наверное, ничего другого он не признает. При виде меня плотоядно улыбнулся, подтянулся в плечах.

Меня обдает кипятком. Неосознанно сжимаю руку мужа и чувствую, как он поворачивается ко мне с приторно-сладкой улыбкой на лице.

Я чувствую его реакции и реакции парня.

С одной стороны меня обжигает огнем, с другой покрывает арктическим холодом.

Они о чем-то говорят, но вижу я только наглый взгляд Давыдова-младшего.

Все остальное сливается в какофонию звуков, в одно сплошное полотно.

— Яночка, пойдем посмотришь фронт работ…

И мы уходим с женой Давыдова-старшего. Когда петля на шее освобождает меня, и я могу сделать первый вдох, почти полной грудью, мне становится спокойнее.

— Вы уже выбрали цветовую гамму, в которой хотите видеть дом?

— Яночка, я на тебя полагаюсь целиком и полностью. Из пожеланий. Я хочу одну из твоих картин повесить в коридоре. Что-то из натюрмортов, — Арианна привычно улыбается мне и поглаживает мою руку.

Мужу кто-то звонит, и он отходит к лестнице, принимая вызов и тихо-тихо отвечая собеседнику. Улыбка становится совершенно другой, полярной. Был бы мне он важен как мужчина и как муж, то я бы непременно ревновала, но в тайне я радуюсь. Если это любовница, она очень долгое время берет удар на себя, освобождая меня от очередного ярма, которой сдавит шею и превратит меня в ходячий труп.

Мы остаемся вдвоем с Арианной, и как-то неожиданно я начинаю чувствовать совершенно другой набор эмоций.

— Я сейчас не пишу. Совсем. Может что-то старых работ вам бы понравилось?

— Вдохновения нет? — понимающе кивает мне женщина, печально вздыхая.

Эти сочувственные взгляды мне чертовски знакомы.

— Можно и так сказать.

— Я бы хотела глянуть, если можно. После той выставки ничего не воспринимаю, Яночка. И я очень надеюсь, что ты вернешься к творчеству.

Я вернусь к творчеству лишь тогда, когда стану вдовой.

Мы проходимся по дому с первого этажа по третий. Они решили менять все слишком кардинально, а для этого еще и планируют переезжать. Масштабный ремонт и полная смена обстановки. Не очень понимаю зачем, ведь их ремонту максимум лет пять, и тут даже не видно уровень износа. Нет его, по правде говоря.

— Вот здесь я бы хотела место под цветы как-то обустроить, — указывает на огромное панорамное окно, в которое упираешься, если пройти вдоль коридора. По левую и правые стороны комнаты. И только на одной висит знак “Вход посторонним воспрещен”. Сразу понятно, кому она принадлежит.

Сердце мимо воли екает, но я стараюсь отгонять наваждение.

— Я поняла вас, реализуемо.

— По комнатам, референсы для нашей спальни я скину тебе, а вот Лешку бы спросить, что он там хочет. Ты загляни, посмотри, что там. Я иногда ругаюсь с ним, что так нельзя, а он только отмахивается. В последнее время с ним сладить никак не удается. Он как с цепи… ой, ну в общем семейные у нас дела, ты извини, что загрузила.

— Да нет, неловко как-то, может пусть сам покажет.

— Яна! Сам покажет, не смеши. Он сказал, что если однажды я снесу все его в комнате в ноль, ему будет плевать, главное, чтобы было где спать. Ну ты и сама посмотри, — она подходит к двери с вывеской, явно намекающей, что входить сюда нельзя, и переводит на меня недовольный взгляд. Я не вхожу в комнату, но встаю на пороге. В то время, как Арианна все же нарушает личное пространство сына.

— Ты только посмотри! Ни шкафа, ни полочки. Матрас на полу! Груша висит, как будто мы в спортивном зале, окно без занавесок, какие-то убогие роллеты, которые он сам установил.

Белые стены, пустой пол. Тут все максимально минималистично. Кровать по-армейски просто заправлена, никаких подушек аля для якобы дизайна. Одна подушка плоской формы. В воздухе уловимы запахи цитруса и мяты.

А затем я делаю маленький шажок, переступая порог, и застреваю, ведь мой взгляд упирается в картину, которую я написала много лет назад. Так давно, что и не помнила ее уже. Застываю с раскрытым ртом, и по моей реакции, Арианна понимает, что именно повергло меня в шок.