Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 22

Это слово приземляется как пощечина ледяной водой, заставляя мои пальцы дернуться и оторваться от книги.

— Что ты имеешь в виду?

— В источнике вода, Элара. — Он не спешит объяснять. Он прислоняется к столу рядом со мной, медленно, задумчиво подворачивая манжеты. — А вода по своей природе не любит одежду. От нее все липнет, просвечивает. Люди редко входят в нее одетыми. — Его взгляд почти лениво скользит по моему лицу, прежде чем остановиться на горле. — А если Его Величество потеряет равновесие на мокром камне? Что ж, ему понадобится помощь. Твердые руки. Твои руки. — Он делает паузу, давая мне осознать масштаб бедствия. — Представь это — кожа к коже. Его дыхание совсем близко. Его нагое тело еще ближе.

В животе все переворачивается так сильно, будто пол уходит из-под ног. Жар ползет вверх по шее, обжигая за ушами и под воротником. Боже, я об этом не думала. Не совсем. А если он разденется догола? А если… мне придется сделать то же самое?

Дыши. Дыши, черт возьми.

Паника бьет в виски раз, другой. Затем притупляется. Я знала, что это случится. Это часть плана, цена, неизбежная сделка. Просто… не сейчас. Не здесь, не в этих покоях, где слишком много страниц и слишком мало глаз, чтобы их прочесть.

— Заткнись, — огрызаюсь я громче, чем собиралась. Или, может быть, недостаточно громко, судя по тому, как Вейл едва заметно и безжалостно усмехается. — Я разберусь с этим, когда придет время.

— Конечно, — бормочет Вейл, и налет усмешки смягчается до чего-то более тихого, почти жалости. — После стольких лет одиночества ему будет трудно скрыть свои… естественные желания. Его тело…

— Вот кое-что! — Я стучу по странице. — «На третьем часу пятого дня Жатвы», — читаю я вслух, — «леди Офелия стояла с молодым принцем в покоях живописца. Ребенок выказывал нежелание брать ее за руку, хотя художник просил об этом для позирования. Леди Офелия велела ему подождать, затем извлекла из рукава маленькую игрушку — лошадку из самшита10 с синей нитью в гриве. Принц просиял и согласился на позу, сжав пальцы леди Офелии левой рукой, а лошадку — правой. Живописец отметил ямочки на щеках леди Офелии от улыбки. Сеанс прошел без дальнейших огорчений».

— Офелия души в нем не чаяла. Все старые слуги, что еще остались, знают об этом. — Вейл слегка касается открытой страницы тыльной стороной костяшек, словно указывая, но стараясь не выглядеть непочтительным. — Здесь все об этом. Скучные вещи: любимые супы, платье с кружевом, которое она предпочитала, талант мальчика к числам. Милая домашняя чепуха. Скажи мне, зачем мы здесь снова?

— Любая деталь здесь, которой король отказывается делиться, может быть полезна, — говорю я, переворачивая страницы большим пальцем, нащупывая потертые края. Большинство записей банальны. Рассказ о том, как король однажды сломал руку. Заметка о кашле. — Где же то, что зажгло искру?

— Зажгло искру?

— Где-то должен быть толчок. Что-то, что заставило принца вырасти в короля, решившего разрушить проклятие. — Люди, которые кормят бедняков и заботятся о своих сиделках, не просто просыпаются однажды утром с мыслью уморить королевство голодом. — Если я найду первую мысль, сказавшую «разрушь это», я смогу проследить ее путь к тому, что в нем еще слушает голос разума.

Даже Вейл не спорит с этой логикой, он полусидит-полуприслоняется к столу.

— Допустим, это пригодится, когда придет время… почему ты улыбаешься? Что там такое?

— Слушай. — Я прочищаю горло. — «По просьбе леди Офелии: шахматную доску в учебном покое прикрепить к столу, фигуры утяжелить. Учителю велено стоять в двух шагах, не приближаясь, когда он ставит мат, после чего давать засахаренных пешек11, дабы подсластить нрав». — Смешок вырывается у меня прежде, чем я успеваю его сдержать, и я поворачиваю страницу к Вейлу. — Он так ненавидел проигрывать, что его мать прикрутила игру к мебели болтами.

Он наклоняется и касается полей книги, его теплое дыхание щекочет мою щеку, вызывая трепет во всем теле.

— У королей с шахматным матом непростой договор.

— Может, мне стоит научить его проигрывать с достоинством.

Уголок его рта изгибается в настоящей улыбке, более искренней, чем я когда-либо видела.

— Я бы заплатил, чтобы на это посмотреть.

Его палец задерживается на полях, касаясь моего. Наши глаза встречаются. Мгновение никто из нас не шевелится. Время замедляется. Трепет внутри меня замедляется вместе с ним, превращаясь в чувственную волну жара, которая опускается низко в живот, глубже, чем когда-либо.

Прежде чем это чувство достигнет предела, я выдыхаю его прочь и киваю на стоящую рядом лестницу.

— Может, там мне повезет больше.

Вейл хватается за перекладину, придерживая дерево.

— Осторожнее.

Я пробую первую ступеньку на прочность. Держит.

Лезу по лестнице, приставленной к тяжелой полке, с большей верой, чем позволяют дрожащие колени.

— Высота никогда не была моей сильной стороной.

Он усмехается, глядя на меня снизу вверх.

— Полагаю, именно поэтому ты предпочитаешь зарываться вглубь могил.

— Наверное.

Я поднимаюсь еще на две ступени, подол платья шелестит по икрам. Дыхание фонаря заставляет названия книг сиять. Инвентарные описи. Церковные квитанции. Проповеди.

Скучно. Скучно. Скучно.

Поднимаюсь выше. Лестница протестует ровно в тот момент, когда свет смещается, и корешки книг погружаются в непроглядную тьму.

Я смахиваю паутину, щекочущую ухо.

— Мне нужен свет здесь, наверху.

— Сейчас. — Рука Вейла оставляет перекладину и тянется к…

Хрусть.

Дерево под подошвой превращается в труху.

Гравитация предъявляет свои права, и я падаю. Воздух с резким писком вырывается из легких, библиотека превращается в размытое пятно из полок и теней. Я готовлюсь к удару о пол, но так и не достигаю его.

Я врезаюсь в него.

Это столкновение ребер и паники, мое тело скользит вниз по его жесткому торсу, пока он полностью не принимает мой вес. Его руки мгновенно смыкаются вокруг меня — одна перехватывает ребра, другая жестко обхватывает за талию, а пальцы впиваются в бедро с силой, в которой нет ничего от спасения и все — от обладания.

Я ахаю, вцепившись пальцами в его жилет, сжимая кожу и нити, ожидая, когда помещение перестанет вращаться.

— Боже мой.

— Ты ранена? — Рокот его голоса раздается прямо здесь, в чувствительной ложбинке, где шея встречается с плечом.

Я разжимаю пальцы, чувствуя под ладонью его быстрое, тяжелое дыхание.

— Нет. Нет, я…

Слова умирают в горле, которое внезапно стало слишком тесным.

Я поднимаю взгляд.

Шипение фонаря, бумажная пыль и его запах гвоздики и жара заполняют мои чувства. Он не отпускает, напротив, его хватка становится жестче, прижимая мои бедра вплотную к своим. Его взгляд темный, зрачки расширены, он опускается к моим губам с тем видом голода, который обычно заканчивается гибелью.

Мое дыхание становится прерывистым, застревая где-то в груди. Его дыхание вторит моему — неровный, рваный ритм в унисон.

Его рука двигается первой. Не для того, чтобы отпустить, а чтобы изучить. Большой палец медленно и тяжело ведет по изгибу талии, надавливая на мягкую впадинку сбоку с собственничеством, от которого колени дрожат сильнее, чем от падения.

Моя рука неуверенно ползет вверх по его лацкану, намереваясь оттолкнуть. На полпути она забывает приказ и вместо этого впивается в его рубашку.

— Элара, — выдыхает он, и это звучит как предупреждение, которому он слишком слаб, чтобы внять.

Мы замираем, воздух между нами натягивается как струна. Он наклоняется на долю дюйма, проверяя притяжение. Я не отстраняюсь. Не могу. Мой подбородок вздергивается в немом, роковом приглашении.

И тогда он срывается.

В этом нет ничего робкого. Его горячие, отчаянные, со вкусом тайн губы обрушиваются на мои. Стон вибрирует в его груди под моими ладонями, когда он пожирает мой судорожный вдох. Грубо тянет за губу, заставляя открыться, и вот уже его язык там мимолетным касанием, толчком, глубоким, всепоглощающим, уничтожающим меня притязанием.