Коронуй меня замертво (ЛП) - Зандер Лив - Страница 45

— Я не позволяла ничего осквернять! — кричу я, отчаянно пытаясь его урезонить. — Я ходила к нему в башню, чтобы спросить о проклятии!

Каэль уставился на меня. Он моргает раз, другой, информация медленно пробивается сквозь алкогольный туман.

— В башню?

— Д-да, — заикаюсь я. — Он… он поцеловал меня, но я отстранилась! Каэль, клянусь тебе, больше ничего не было.

Его лицо искажается. Ужас углубляется, превращаясь в такую тошноту, что кажется, его сейчас вырвет.

— Повтори.

— Ничего не было! Клянусь…

— Не это! — рычит он, голос дрожит. — Он тебя поцеловал?!

— Всего один раз! — молю я. Ложь льется сама собой, лишь бы спасти шкуру. — Клянусь, Каэль, больше ничего! Я бы не предала тебя так. Я сразу его оттолкнула!

Тишина натягивается, как струна.

А потом он начинает смеяться.

Сначала это низкий гул в груди, а затем полноценный истерический хохот. Он запрокидывает голову, смеясь в темное небо, в стекло, мне в лицо.

Это леденящий, надломленный звук.

Громкий. Безумный.

Волоски на моих руках встают дыбом.

— Клянусь, я сразу его отвергла.

Он хохочет еще громче. Голова снова запрокинута, горло подставлено, корона жестоко поблескивает в лунном свете. Затем он опускает подбородок и снова смотрит на меня, и то, что я вижу в его глазах, заставляет мою кровь застыть.

— Ты… рассказала… ему. — Его лицо сводит судорогой, ярость стягивает черты. — Ты рассказала ему о письме!

— Нет! — Отрицание вылетает раньше, чем я успеваю подумать.

— Лгунья!

Он делает выпад. На этот раз никакой неуклюжести. Он впечатывает меня в стекло оранжереи с такой силой, что из легких выбивает воздух, одна из панелей трескается. Его руки впиваются в мои плечи, пальцы прорывают хлопок, сминая мышцы.

— Где она?! — вопит он, его лицо превращается в хаос из ломаных линий чистой агрессии. Он снова встряхивает меня, голова болезненно ударяется о металл. — Куда он ее увез? А? Отвечай!

— Кого увез? — Я уже рыдаю, страх вытеснил непонимание. — Я не знаю, о ком ты говоришь!

— Не прикидывайся дурой! — Он отпускает одно плечо только для того, чтобы схватить меня за челюсть, заставляя задрать голову. Его большой палец впивается в скулу так сильно, что на глаза наворачиваются слезы. — Он причинил ей боль? — Его голос срывается, в нем слышится чистая паника. — Отвечай! Она мертва?

— Я даже не знаю, кто она такая! — визжу я, беспорядочно и бесполезно колотя руками по его обезумевшему телу. — Каэль, остановись! Тебе больно!

Он замахивается другой рукой, будто собираясь ударить, но вместо этого с грохотом всаживает кулак в стекло рядом с моим ухом. Хрясь! Сверкающие и острые осколки дождем сыплются на нас.

— Где она?! — кричит он.

Я сжимаюсь, закрывая голову руками.

— Я не знаю. Твой брат ничего не говорил!

Каэль замирает.

— Мой кто?

— Он мне все рассказал, — всхлипываю я. Слова вылетают из меня, пока разум судорожно цепляется за любую соломинку. — Что Маэрин была его матерью. Как ты украл его корону, и я не виню тебя! Не виню! — Голос срывается, подступает рыдание, но я перехватываю его, превращая в нечто более острое. — Вот как он подобрался ко мне, ясно? Он заставил меня пожалеть его, но клянусь, тот поцелуй ничего не значил!

Каэль просто смотрит. Его рот слегка приоткрыт, он издает короткий издевательский смешок, прежде чем медленно покачать головой.

— Какая наглость со стороны этого ублюдка.

Затем он снова начинает смеяться. Но это не истерический хохот, этот смех мрачнее, острее. Похоже на звук ломающихся костей.

— Он украл мое несчастье! — выплевывает Каэль, дрожа от ярости. — Он забрал кровь моей матери, мое детство, мои кошмары, и все ради того, чтобы ты открыла перед ним свой блядский рот!

От его последнего выкрика я снова вздрагиваю.

— Что?

— У меня нет брата! — Каэль делает шаг ближе, глаза пылают, синева в свете факелов кажется почти черной. — У моего отца был один сын. Я!

— Но… Маэрин… — Нет. Ничего не сходится. — Он сказал мне, что проклятие пало не на того человека, что родословная осквернена. Он сказал, что Маэрин была его матерью.

— Маэрин была моей матерью! — Каэль бьет себя в грудь, звук выходит глухим и тяжелым. — Она никогда не брала меня на руки, не целовала. Даже, блядь, не смотрела на меня, но да, эта сука меня родила.

У меня перехватывает дыхание.

— Нет… это…

— Я видел, как она умирала! — Его голос ломается на последнем слове, а затем снова каменеет. — Я смотрел, как мой отец перерезал ей горло в королевских покоях. Побежал к ней. Пытался заставить ее посмотреть на меня. А потом… — Он качает головой, его смех становится рваным. — Потом во дворец пришла моя настоящая мать.

В жилах все леденеет. Не та, что родила его, а та, что наконец подарила ему любовь.

— Офелия, — шепчу я, и имя цепляется за язык, как ткань за гвоздь.

— Меня привели в покои художника. — Его голос становится мягким, едва слышным. — Велели сидеть смирно. Велели улыбаться. Велели взять ее за руку, чтобы мы выглядели… как семья. — Он проводит тыльной стороной ладони по губам, будто хочет стереть это воспоминание. Не получается. — Я не хотел. Я ее не знал. Я не хотел, чтобы она меня касалась. Я думал… — Взгляд Каэля становится расфокусированным, будто он снова видит те залитые солнцем покои: пыль в воздухе, краска на холсте, запах масла и старого дерева. — Она залезла в рукав, — говорит он дрожащими губами. — И вытащила дурацкую игрушку из самшита, вырезанную в форме лошадки. С гривой из синих ниток. — Его дыхание прерывается на звуке, который в другой жизни мог бы быть смехом. — Нелепая вещь. Детская. Она протянула ее мне так, будто это было сокровище.

Воспоминание о той записи в дневнике бьет мне в грудь, сердце раскалывается ровно пополам.

— Каэль…

— Она улыбнулась мне. Не вежливой придворной улыбкой, не нарисованной. По-настоящему. — Он зажмуривается, а когда открывает глаза, в них стоят слезы. — И она посмотрела на меня, по-настоящему посмотрела. И тогда я украл розу. Из оранжереи. Шипы искололи меня, но мне было плевать. Я нес ее в ее покои, как будто тоже нес ей сокровище. — Он снова закрывает глаза, слезы текут быстрее. — И когда я протянул розу… она чихнула. Боже, она чихнула так сильно, что, казалось, стены задрожат. — Всхлип переходит в мокрый смешок и тут же гаснет. — Она поблагодарила меня, поставила эту дурацкую розу в вазу у себя в покоях и просто… продолжала чихать.

Кусочки головоломки со щелчком встают на свои места. Картина. То, как он сначала отказался брать Офелию за руку. Как я могла этого не заметить?

— Я пытался ее спасти. Вмешивался. Умолял. Угрожал. — Каэль снова смотрит на меня, и опустошение в его глазах настолько неприкрытое, что кажется открытой раной. — И после того, как я увидел, что и она умерла, я вычеркнул Маэрин из своего рода и поставил Офелию на то место, которое она заслуживала. — Каэль снова подходит вплотную, его дыхание горячее и горькое. — И я поклялся, что разрушу это проклятие.

Лицо Каэля искажается, мягкость воспоминаний исчезает. Слезы на его ресницах не высыхают, они заостряются, превращаясь в нечто, слишком похожее на ненависть.

— И я был близок. — Он тычет пальцем мне в грудь так сильно, что я чувствую это ребрами сквозь ткань. — Пока ты все не испортила!

Внутри у меня все сжимается.

— Я не знаю, что я сделала.

— О, я-то знаю. — Каэль делает шаг вперед, дыхание его пахнет выпивкой и яростью, глаза светятся маниакальной, жуткой ясностью. — Я с самого начала подозревал, что это он тебя подослал, хоть и чуть тоньше, чем когда пытался засунуть ту кухарку ко мне в постель. Я позволил ему думать, что я от тебя без ума… и, возможно, так оно и есть. — Холодный кончик его носа прижимается к моему виску, я содрогаюсь от того, как жадно он вдыхает мой запах. — Мне нужно было, чтобы он был уверен: его план работает. Чтобы он отвлекся. Потому что у меня все было продумано! — Его голос срывается на крик, от которого вздрагивают факелы. — А потом ты… — Он хватает меня за плечи и встряхивает так, что зубы лязгают. — Что он с ней сделал?!