Оторва 9 (СИ) - "Ортензия" - Страница 21

Екатерина Тихоновна прочистила горло.

— А о чём вы с ним беседовали? — поинтересовалась я, так как она не сказала ни слова.

— Каренин в палатке. Он попросил устроить вам встречу на десять минут. Иди и не забывай, что ты мне пообещала. Я и так иду на должностное преступление. Я тут постою, чтобы никто вас не увидел в моей палатке. Ещё этого не хватало.

Благоразумной. Она решила, что я крольчиха, что ли? Десять минут. Мне действительно хотелось заняться с Карениным любовью, но не до такой степени, чтобы делать это за десять минут. Бред какой-то.

Я её дослушивала уже спиной. Отодвинула полог и шагнула внутрь.

Женя сидел на стуле, но едва я оказалась внутри, подскочил с места.

Десять минут, время пошло.

Я подошла вплотную и слегка подтолкнула его назад. Не люблю стоя целоваться.

Так как отходить ему было некуда, Женя плюхнулся на стул, а я, исключительно чтобы было удобно сидеть, подтянула чуть юбку вверх и уселась верхом на его колени. Он даже пикнуть не успел, как оказался в моих объятиях.

— Ева, — прошептал он.

— Женя, — прошептала я, взлохматила ему волосы и прильнула к его губам.

В этот раз он не особо упирался, поэтому минут пять прошли как одна секунда. Решив дать ему возможность всё-таки высказаться, я резко встала, поправила юбку и села на соседний стул.

Следующие пять минут я молча слушала его сбивчивую речь и, улыбаясь, кивала. В принципе, то, что он предлагал, вероятно, было лучшим выходом из положения. Один год всё-таки не десять лет, пролетит, и заметить не успеешь.

К тому времени, когда к нам заглянула Екатерина Тихоновна, мы уже успели всё согласовать и теперь просто сидели молча, держа друг друга за руки.

Я оглянулась. Екатерина Тихоновна кивнула, и я, выпустив руки Жени, тихо сказала:

— Пока. Я тебя очень люблю и буду ждать.

Он сделал мне знак глазами, и я вышла на улицу.

Когда я медленным шагом подбрела к нашей палатке, там вовсю шло веселье. Виталик сидел на табуретке и играл на гитаре, а уставшая Яна вовсю подтанцовывала, кружась на месте. Остальные тоже весело приплясывали, но Яна была звездой программы.

Голос у Виталика был низкий и красивый. Он пел незнакомую песню про строителей коммунизма, а я подумала, что с его голосом хорошо подражать Высоцкому.

— О, — сказал он, закончив петь, — а вот и Ева. Люся сказала, что ты классно играешь на гитаре. Слабаешь что-нибудь? А то я уже устал.

Я поморщилась, но со всех сторон полетели выкрики с просьбами.

— Ну ладно, — сказала я, — вставай с табуретки.

Устроившись спиной к фонарю, чтобы моё лицо было в тени, я взяла гитару и, приладив её на коленях, прошлась по струнам. Перед глазами всплыли старые лица, которых мне больше никогда не удастся увидеть. Словно из темноты улыбнулся Тыгляев, и я медленно запела:

'Последнее ущелье за нами остаётся,

Ещё один кишлак, вертушка и домой,

Но наш комвзвода Сашка внезапно дал отмашку,

И камни полоснуло свинцовою пургой…'

Слова застряли у меня в горле. Нет, я не забыла текст — это была любимая песня Тыгляева, и он часто по просьбе ребят её исполнял, да я и сама её напевала не однажды.

Просто подняла голову и встретилась взглядом с незнакомцем.

Он был в форме старшего лейтенанта, но я видела его впервые. И глаза его мне не понравились. Они едва не выползли из орбит, а лицо его приняло совершенно глупое выражение. У меня даже появилось твёрдое убеждение, что он знает слова этой песни, а вот то, что её исполняет какая-то девчонка, для него стало полной неожиданностью.

Глава 14

За весь месяц пребывания в СССР, что удивительно, мне ни разу не приснился сон из моей прошлой жизни. А вот с Бурундуковой, именно с событиями до моего появления, уже несколько раз.

Или её душа не полностью покинула тело? Но тогда почему я ни разу не получила ни одной подсказки, чтобы чувствовать себя более уверенно в этой эпохе? Или душа не умела разговаривать и пыталась мне подать нечто через сны?

А ещё мне никогда не приходило в голову ночью пойти на кладбище. Не то чтобы мне было страшно — мертвецы не могут причинить вред, но реально, что там делать ночью?

Но вот то, что туда не ходила Бурундуковая, я начала сомневаться.

Я прекрасно видела серп, висевший над головой, звёзды, и даже при таком плохом освещении я поняла, где находилась. Сидела, упираясь спиной в гранитную плиту, на том самом месте, куда посадила мальчика Петеньку, чтобы он не попался на глаза журналисту из «Молодёжки».

В принципе, то, что я смотрела именно глазами Бурундуковой, я не могла утверждать, так как рядом не было зеркала, и увидеть лицо было невозможно.

Но в чьём теле я ещё могла находиться? К тому же была одна подсказка: на мне были надеты знакомые штанишки, которые я обнаружила на стуле в комнате Евы. Те самые, расклешённые до невозможных размеров. Хотя в темноте утверждать, что расцветка тоже совпадала, я бы не стала.

Просто взяла это за аксиому.

И смотрела я в сторону свежей могилы Арбениной, которую, судя по всему, похоронили прошлым вечером.

И что могла делать Бурундуковая ночью одна на кладбище перед тем, как её сбил автомобиль, за рулём которого сидела неизвестная личность? Увы, рассмотреть лицо мне так и не дали, каждый раз тормоша и вытаскивая из сновидений.

Судя по расположению месяца, было приблизительно около двух часов ночи, если брать за отправную точку тот вечер, когда мы с Люсей гоняли на мотоцикле. В одиннадцать часов он висел над горизонтом.

Валера говорил, что Бурундуковая и Арбенина были хорошо знакомы, но всё равно меня брало сомнение, что Ева решила прийти ночью, чтобы в одиночку поплакать о тяжкой судьбе подруги.

Когда Лола разбилась на своём мотоцикле, я очень сильно переживала. Но мы с детства были знакомы, и за нами висело столько неприличных дел, что это только усиливало нашу дружбу. Однако мне всё равно не пришла блестящая мысль явиться ночью на кладбище, сесть метрах в десяти и наблюдать за её могилой. Мы с подругами пришли на второй день, как того требовала традиция, принесли скромный завтрак, поправили венки и зажгли свечу. И даже в течение сорока дней соблюдали траурный этикет, но прийти ночью никто из нас не предложил.

И попробуй разберись: Бурундуковая сидела на самом деле под огромным серпом, каким он казался с того места где я находилась или это был плод моего разыгравшегося воображения? Или это я, в её теле, пришла сюда, ведомая невнятным желанием, которое не поддавалось объяснению? Что можно было искать в этой тишине, среди полного забвения?

А если бы в этот момент появился сержант дядя Стёпа, вместе с работниками лопаты, как бы я выкручивалась? Ничего умного в голову не пришло. Мама стала бы снова орать, а бравый майор, уже подполковник, точно потерял бы дар речи.

Кладбище ночью… это слишком мрачно, как нечто слишком окончательное. Я всегда предпочитала свет дня, даже в самые темные времена. Свет помогал видеть, помогал найти выход. А здесь, в этой ночной мгле, я чувствовала себя потерянной, как будто сама стала частью этой могильной тишины.

И этот мальчик, Петенька. Я посадила его здесь, чтобы он не попался на глаза журналисту. Это было, словно инстинктивно, как будто я знала, что нужно сделать, чтобы спрятать его от чужих глаз.

Увы, мне всё равно не было понятно: почему именно здесь? Почему на кладбище?

Для Бурундуковой здесь должно было быть страшно и одиноко. Это и на меня давило, проникая в самую глубину. До самых пяток, куда как известно прячется душа при особо неприятных моментах.

Возможно, Бурундуковая пыталась поговорить со мной. Через эти сны, через эти странные ощущения. Может быть, она пыталась передать мне что-то важное, что-то, что я должна была знать. Но как расшифровать образы, которые мелькали перед глазами, как тени на земле, едва видимые от слабого света ночного неба?