Книга вины - Чиджи Катрин - Страница 10

– Покрути сережки, зайка, – напомнила мать.

Со дня рождения Нэнси прошло несколько месяцев, но уши по-прежнему болели. Она поворачивала сережки каждые несколько дней, чтобы дырочки не зарастали.

– Что будешь на ужин? – спросила мать, когда они вернулись в дом, где полупрозрачный тюль смягчал свет, льющийся из окон, и размывал все происходящее на улице.

– Тосты с фасолью, – сказала Нэнси, хотя они ей не очень нравились.

Винсент

В июне, через три месяца после первого сна Лоуренса о девочке в лесу, я тоже начал видеть ее во сне. Она бежала между деревьями в длинном воздушном платье, спутанные волосы развевались у нее за спиной, и их кончики задевали мои протянутые руки. Сквозь листву пробивался лунный свет, и ночные птицы окликали меня человеческими голосами.

– О чем они говорят? – спросила Утренняя мама.

– Я… я не помню. Я кричу девочке, чтобы она остановилась, предупреждаю, что она упадет. Сначала это игра, но потом уже не игра.

– Почему не игра?

– Нам нельзя быть на улице так поздно. Никто не знает, где мы.

– У нее есть имя?

– Нет. Никакого имени. А потом она спотыкается и падает. Я пытаюсь помочь ей, а она плачет и плачет. И на этом все.

Утренняя мама записала мой рассказ.

Мы с братьями понятия не имели, кто эта девочка, и решили, что просто выдумали ее – собрали по кусочкам, взяв что-то от деревенских девочек, что-то от Евы из “Книги знаний”, что-то от моделей под схемами для вязания из “Женского мира”, куда мы украдкой заглянули пару раз, хотя журналы, как и газеты, предназначались только для взрослых. Это ведь так и работает, да? Чуть-чуть отсюда, чуть-чуть оттуда? Так сказал нам доктор Роуч, а уж он-то, раз у него целый отдел сотрудников, должен знать. Сны Лоуренса об этой девочке были приятнее моих – они с ней бежали по весеннему лесу, и солнце освещало ее обнаженную кожу, белую, как зубная паста, а среди цветущего терновника жужжали шмели.

Только Уильям боялся этой девочки и своих снов о ней. Только Уильям никогда о них не рассказывал. Я изо всех сил старался его подбодрить, напоминая, что девочки не существует, – невыносимо было видеть его таким подавленным. Я бы что угодно сделал, лишь бы ему помочь.

Сердце у меня тогда по-прежнему трепыхалось, и такую слабость я раньше никогда не испытывал, иногда по утрам мне еле хватало сил выбраться из постели. Я бы с удовольствием остался там на весь день, дремал бы под вязаным одеялом, возвращаясь обратно в свои сны, чтобы поймать девочку, когда она будет падать, – в этот момент мне всегда становилось жутковато, – но я заставлял себя встать. Нельзя было позволять себе лениться, потому что такой настрой позволяет Заразе победить, а если она победит, ты сам же и будешь виноват. Каждый день в любую погоду я первым делом надевал шорты и майку и отправлялся с братьями в сад на утреннюю зарядку. После разминки мы доставали руками до пола, отжимались и прыгали “звездочкой”, по очереди считая до десяти, а потом бежали круг за кругом вдоль каменной стены, пока не начинали задыхаться. Если даже Лоуренс мог бежать, несмотря на больные суставы, то и я мог.

На уроках на той неделе мы раскрашивали контурные карты, которые Утренняя мама начертила на бумаге для выпечки, взяв за основу образец из вкладыша в “Книге знаний”. Мы разложили их на большом занозистом столе, служившем нам рабочим местом в Дни рукоделия, но бумага все время скручивалась в рулон, так что приходилось придерживать ее левой рукой, а раскрашивать правой. Уильям все перепутал и начал раскрашивать океаны вместо материков. Ну а что, сказал он, как тут отличить воду от суши, если видишь только очертания? И это ведь была чистая правда – у моего брата всегда был особый взгляд на мир. Утренняя мама сказала, что не может дать ему новую карту, потому что у нее нет запасных, они не растут на деревьях, а Уильям, улыбаясь своей прекрасной улыбкой, спросил: разве они не из бумаги? На это Утренняя мама ответила, что видит, к чему он клонит, но у нее нет на это времени.

Она написала на доске АНТАРКТИДА и дважды подчеркнула это слово, а потом взяла с полки шестой том “Книги знаний” (“СЕШ – ФУР”) и открыла “Бессмертную историю капитана Скотта” – одну из наших любимых, поскольку мы были жителями “Капитана Скотта”. Пока мы заполняли белыми, серыми и голубыми штрихами контур Антарктиды в нижней части наших карт, она читала:

– 29 марта 1912 года в маленькой палатке вдали отсюда, на замерзшем антарктическом континенте, умирали трое мужчин, трое героев, добравшихся до Южного полюса. – Нам нравилось воображать себе эту маленькую палатку, а еще нам нравился фрагмент последнего письма Скотта: – …Навеки оставшегося в истории прощания с Англией, в котором он писал: “Я лично не жалею об этом путешествии. Оно показало, что англичане могут переносить лишения, помогать друг другу и встречать смерть с такой же величавой храбростью, как и в былое время. Мы пожелали отдать свои жизни за это дело ради чести своей родины”[4]. Но не будем забывать и о его товарище, капитане Отсе, – продолжала Утренняя мама. – Получив обморожение рук и ног, Отс пожертвовал собой, чтобы спасти остальных. Он знал, что из-за него экспедиция продвигается очень медленно, поэтому свернул свой спальный мешок из оленьей кожи, сказал спокойно и вежливо: “Пойду пройдусь. Может быть, вернусь не скоро” – и вышел из палатки в снежную бурю навстречу верной смерти. – Тут Утренняя мама улыбнулась. – Истинный британец. Пример для всех нас. Никаких жалоб. Никакого лишнего шума.

Я продолжал штриховать карандашами одни и те же участки, накладывая серый на голубой, белый на серый, чтобы создать впечатление бесконечного снега и бесконечного льда, пока бумага не заблестела, как яблочная кожура. Когда я закончил, у меня устала рука.

И тут я увидел это.

– Утренняя мама? – сказал я, поднимая вторую руку.

Она прервала чтение последних наставлений Скотта его жене насчет сына (Больше всего он должен остерегаться лености, и ты должна охранять его от нее. Сделай из него человека деятельного).

– Да, Винсент?

– Здесь две Новые Зеландии.

– То есть?

Я показал ей свою карту, указав на Новую Зеландию с правого края и на Новую Зеландию с левого края.

– И посмотри, два российских полуострова.

У нее был растерянный вид.

– Здесь какая-то ошибка.

– Это после того, как они подписали Гетеборгский договор? – спросил Уильям. – Когда Гитлера разорвало на кусочки и одни страны получили больше земель, а другие меньше?

Утренняя мама начала листать восьмой том “Книги знаний” (“Предметный указатель”), как будто могла найти там ответ.

И почему мы не замечали этого раньше? Две Новые Зеландии и два российских полуострова, выступающих в два Беринговых моря. Неужели такое бывает? Могут ли в мире быть два одинаковых места? Все горы, дороги и реки точь-в-точь такие же, все магазины и дома, все люди?

– Ага, – сказала Утренняя мама, найдя в “Предметном указателе” оригинальную карту, развернула ее и постучала пальцем по странице: – Вот в чем дело. Ну конечно. Карта просто показывает нам, что эти края сходятся. Ее нужно представить в виде шара.

– Как зеркальный шар в папоротниковых зарослях, – сказал Лоуренс.

– Совершенно верно! Именно так.

– Или как групповое фото, – добавил я. – На нем два Уильяма.

Мы повернулись посмотреть на фотографию, которая висела рядом со шкафом с инструментами. Несколько секунд мы молчали.

– Думаю, это не совсем то же самое, что карты, – сказала Утренняя мама.

– Но это было забавно, – отозвался я и толкнул Уильяма локтем: – Правда же?

Уильям, хмурясь, смотрел на свою карту и ничего не ответил. С миром что-то было не так.

– И что это значит? – спросил я его в перерыве. Он закрасил свою Антарктиду кое-как, а поверх накалякал крошечную фигурку, распластанную на льду и вцепившуюся в кость.