Книга вины - Чиджи Катрин - Страница 18

– А теперь еще раз руки вверх. – Мать натянула платье через голову Нэнси, и та почувствовала его затхлый запах, немного похожий на запах старых книг и прокисшего молока.

Нэнси перекинула волосы вперед, чтобы не зацепились за молнию. Лишь бы платье не оказалось мало.

– Вдохни поглубже, – сказала мать, – и задержи дыхание… Задержи…

Ее руки засуетились на спине Нэнси, застегивая молнию зубчик за зубчиком.

– Ну вот, пожалуйста, оно тебе еще впору. А я что говорила?

Она застегнула крошечный крючок в самом верху, одернула рукава, чтобы сели как надо. Расправила юбки.

– Правда, совсем впритык. Ну и ничего страшного.

– Я не могу пошевелиться.

– Ерунда.

Нэнси опустила глаза. При определенном освещении платье казалось белым, но если присмотреться, становилось видно, что оно серебристо-зеленое – оттенок морской пены, как говорила мать. Это что, пятнышко ржавчины вокруг маргаритки? Металлическая нить начинает разъедать фатин? Нэнси снова отвела взгляд. Лучше не упоминать об этом.

– Ну, – сказала мать, отступая на шаг и складывая руки. – Ну, дай-ка мне посмотреть на тебя.

Нэнси стояла совершенно неподвижно и старалась не прикасаться пальцами к ткани. Она знала, что ни в коем случае нельзя испачкать или испортить платье.

– Разве ты не чувствуешь себя особенной? – спросила мать.

– Очень даже чувствую.

– Кеннет! Можешь войти!

Отец, должно быть, ждал у двери, потому что она сразу же открылась.

– Какая красавица у нас выросла! – воскликнул он.

– Главное, что из платья еще не выросла, – отозвалась мать. – К счастью.

– Это да, – сказал отец. – Сидит идеально. Ты, наверное, собираешься на бал? На роскошный прием?

Конечно, он это не всерьез. За все свои тринадцать лет Нэнси ни разу не покидала дом на Белгрейв-клоуз. Она могла играть в саду, окруженном высокой живой изгородью, при условии, что будет вести себя хорошо и не шуметь, и могла сидеть в теплице со стеклянной крышей и стеклянными стенами, которые мать содержала в такой чистоте, что они были почти невидимы. Но она не могла выйти за ворота, в опасный мир.

– Да что там такого опасного? – время от времени спрашивала она у родителей. – Почему я не могу ходить в школу, как обычные люди? Почему у меня не может быть друзей?

Ее голос повышался, щеки вспыхивали, и мать с отцом просили ее успокоиться, взять себя в руки.

– Вы ужасные! – выкрикнула она однажды. – Я вас ненавижу! – И швырнула стакан на кухонный пол, но стакан не разбился, только подпрыгнул, покатился по линолеуму и уткнулся в тапку матери.

– Ты нас не ненавидишь, – сказала мать. – Мы сделаем вид, что ничего этого не слышали.

– Что слышали? – Отец подмигнул Нэнси.

Нэнси не разговаривала с ними до конца дня. Вечером отец пришел в ее комнату и присел на край кровати.

– Мы делаем все, что в наших силах, солнышко, – сказал он. – Ты поймешь, когда вырастешь.

– А мне можно будет выходить на улицу, когда я вырасту?

– Просто наберись терпения. – Отец погладил ее по волосам. – Твоя мама очень расстроена, ты же знаешь.

Так было всегда – Нэнси злилась, что ей не разрешают выходить на улицу, говорила родителям гадости, мать плакала, Нэнси раскаивалась и некоторое время беспрекословно слушалась. Однажды, пообещала она себе, она увидит мир, но пока можно было только смотреть на него по телевизору.

Ее любимой передачей была “Джим поможет”, где обычные дети писали Джиму о своих самых несбыточных мечтах, а потом он выбирал лучшие и воплощал их в жизнь. Один мальчик опустился на глубину в подводной лодке Королевского военно-морского флота, еще двое покатались на королевских лошадях, которые возят барабаны, одна девочка увидела, как делают кукол, другая полетала по воздуху, третья полежала на гвоздях, четвертая спряталась в почтовом ящике и хватала людей, когда они опускали письма. Все эти дети получили большие серебряные значки с надписью “Джим мне помог”, чтобы носить их когда захочется и чтобы все знали, как им повезло. Второй любимой передачей Нэнси был сериал “Морк и Минди” про инопланетянина Морка, который прилетел на Землю в гигантском яйце и вместо ругательств повторял “шазбот”. Нэнси переняла от него это словечко, потому что в этом была дерзость, приятно щекотавшая нервы, но хотя “шазбот” ничего не значило, родители сказали, что они против: юной леди так выражаться не к лицу. Еще она смотрела “Радугу” с ведущим Джеффри (человеком), медведем Банглом и бегемотом Джорджем (животными) и Зиппи (ни тем ни другим). Рот у Зиппи был в виде молнии, и когда он слишком много болтал, кто-то из других ведущих ее застегивал, и Зиппи издавал отчаянные приглушенные звуки, так что ничего нельзя было разобрать, – вот это Нэнси уже не очень нравилось.

Кроме того, ей не очень нравилась игра “Дай подсказку”, где участники должны были без слов показывать названия книг и фильмов, и иногда другие члены команды догадывались сразу, а иногда заходили в тупик, несмотря на комичные жесты игрока, который не мог говорить. Зато она любила “Игру поколений”, где семьи получали всевозможные фантастические призы, выезжавшие к ним на конвейерной ленте, если могли запомнить их и перечислить. Она ни разу не пропустила “Антикварные гастроли”, куда участники привозили свои старинные, иногда загадочные вещи, а эксперты вертели их, открывали, рассматривали в крошечные лупы и говорили: “Вы хоть представляете, сколько это стоит? Сядьте!” Лучшими выпусками были те, в которых люди чуть не падали в обморок, узнав, что потускневшая старая картина с быком принесет им пять тысяч фунтов на аукционе, а после реставрации, возможно, и больше. Что гигантская уродливая ваза из коридора, куда они ставят мокрые зонтики, принадлежала китайскому императору. Что их блестящие серьги на самом деле бриллиантовые, а не стеклянные, а старые книги – это первые издания с бесценными заметками автора. Нэнси никогда бы в этом не призналась, но ей нравились и другие выпуски, когда эксперту приходилось говорить: вещь поддельная и не стоит даже десяти фунтов, хотя, возможно, имеет ценность как семейная реликвия. Обычно владельцы делали вид, что это неважно, и уверяли, будто эта вещь дорога им как память, но Нэнси видела, как разочарование давит им на плечи и гасит блеск в глазах. Какими же дураками они были. И теперь все об этом знают.

Ее родители каждый вечер смотрели новости, чтобы быть в курсе, как правительство разваливает страну. Они сидели на диване в полиэтиленовом чехле и дули на горячий чай, а поддельная лампа Тиффани отбрасывала мягкий свет на стоящий рядом журнальный стол, за которым Нэнси рисовала картинки с помощью спирографа, и сложные круговые узоры расползались по бумаге, как цветы, как фейерверки, как удивительные глубоководные существа, еще не имеющие названий. Она прижимала одно из прозрачных колец к странице, вкладывала внутрь колесико поменьше, соединяя зубцы, а потом, просунув цветную ручку в одну из крохотных дырочек, осторожно, чтобы не дернуть рукой и ничего не испортить, двигала колесико вдоль окружности и выводила петлю за петлей, пока не возвращалась к началу.

Если в новостях показывали определенные репортажи – определенные страшные репортажи, – мать вскакивала с дивана и бросалась к телевизору. Она убавляла громкость, вставала прямо перед Нэнси, загораживая экран, и они с отцом смотрели на беззвучные изображения, качали головой и твердили: “Зачем это показывать? И это тоже? Господи, ни стыда ни совести”. Нэнси понимала, что это страшные репортажи, но родители все равно их почему-то смотрели и ничего не могли с собой поделать. Иногда, выглядывая из-за спины матери, она успевала мельком увидеть то безлюдное место – вересковую пустошь или поляну в лесу, – то фотографию мальчика в школьной форме, то обгорелую машину с открытым багажником, похожим на черную пасть. От этого ей становилось нехорошо, будто не хватало воздуха. Тогда мать садилась рядом, обнимала ее за плечи и всхлипывала. “Ну-ну, хватит”, – говорил отец, открывал коробку шоколадных конфет и протягивал им, даже не взяв себе конфету с апельсиновым кремом.