Джефферсон не сдается - Мурлева Жан-Клод - Страница 2

– А! Что ж, поцелуй ее за меня. Если с табуретки, то дотянешься. Потом расскажешь, нашла ли она себе мужа.

– Ну, учись, студент, я поехал!

Джефферсон выпрыгнул из машины и поспешил укрыться от дождя под козырьком крыльца. Он провожал глазами фургончик, пока тот не скрылся, дружески хонкнув на прощание. Посмотрел на часы: пять. Можно еще часок позаниматься, а там и ужин готовить.

Вернувшись к картографии Птолемея, умершего около 170 года нашей эры, он снова задумался: это ли настоящая жизнь? Может, лучше бы научиться, например, выращивать шампиньоны или ремонтировать велосипеды… Но уже через полчаса он с головой ушел в то, что было ему интересней всего на свете, и теперь не отвлекся бы, хоть в трубы труби у него над ухом.

Этот Птолемей, конечно, считал, что Земля совершенно неподвижна и находится в центре Вселенной, но, несмотря на эту маленькую промашку, сумел нарисовать великолепные карты, и не такие уж неправильные, если разобраться. А сохранились ли они в оригинале, чтобы можно было их увидеть по правде, а не на экране? И существуют ли еще более древние карты?

Джефферсон как раз все это выяснял, когда его телефон принялся ерзать и подпрыгивать на столе. Это вернуло его к действительности, заставив осознать, что уже полвосьмого, что глаза у него вываливаются, что он умирает от голода и что звонит ему Жильбер.

– Джефф! Скорей сюда!

– Куда? Что за спешка? Ты вообще где?

– У Симоны. Тут какая-то хрень.

– Что-что?

– Что-то не так. Приезжай.

– Куда? И на чем? У меня же машины нет.

– Велик возьми! От тебя досюда три-четыре километра. Езжай до пруда, перед ним свернешь направо, это будет третий дом, у него еще такие странные ставни.

– Жильбер, льет ведь как из ведра.

– Нет, дождь перестал.

Джефферсон глянул в окно и вынужден был признать, что дождя действительно нет.

– Ладно, еду.

– Быстрей давай!

Была середина февраля, а велосипедом он не пользовался с начала зимы. В город ходил пешком, а в дурную погоду ездил на автобусе. Джефферсон выкатил велосипед из сарайчика, где тот обычно спал три с лишним месяца, смахнул с него пыль, по-быстрому подкачал шины, проверил фонарь, вскочил в седло и погнал в сторону пруда, что есть сил крутя педали. Шоссе было мокрым, из-под колес летели брызги, и он выругался: брюки завтра придется стирать.

Вот и поворот. Он стал считать дома: один… второй… третий. Над входной дверью горел фонарь, и фасад был освещен. А, вот и «странные» ставни, левое окно на втором этаже. В самом деле, только они и бросались в глаза. На трех других окнах ставни были светло-бежевые, сильно облупившиеся, а на этом – красные. Видимо, Симона начала красить и бросила. Краска потекла, приставная лестница валялась у подножия стены, рядом банка краски и кисть. Может, Симона упала и серьезно покалечилась? Но тогда Жильбер вызвал бы врача, а не студента-географа.

Джефферсон прислонил велосипед к почтовому ящику, на котором было написано просто «Симона» – с цветочком вместо «о».

Не успел он позвонить, дверь открыл очень бледный Жильбер, явно выбитый из колеи.

– Пойдем, это там.

У входа Джефферсон задержался, снимая промокшие башмаки. Жильбер говорил вполголоса и старался ступать бесшумно, что было совсем на него не похоже. Джефферсон, не на шутку встревоженный, следовал за ним, чувствуя, как душа уходит в пятки. Четыре года назад не кто иной, как он, обнаружил на полу парикмахерской безжизненное тело господина Эдгара с его собственными ножницами в груди, и долго не мог оправиться. Неужели этот кошмар повторится? Неужели Симона… убита? Зарезана и расчленена? Висит на крюке в стенном шкафу, как жена Синей Бороды? Задушена подушкой? Пристукнута пылесосом? Воображение Джефферсона неслось вскачь.

Путь их лежал через маленькую гостиную. Там царил образцовый порядок. На журнальном столике щипцы для орехов и плошка со скорлупками. Маленький телевизор на табурете, на нем газета с программой. На книжных полках – заботливо вставленные в рамочки фотографии из туристических поездок. На одной, как успел заметить Джефферсон, красовалась группа Баллардо в полном составе. Снимала, конечно, Роксана, которая была у них экскурсоводом. Симона, как самая высокая, стояла позади всех и улыбалась.

– Это в кабинете… – шепнул Жильбер, кивком указывая направление.

– Ты считаешь, это необходимо – чтобы я… – заикнулся было Джефферсон, у которого ноги подкашивались.

– Иди. Оно там, я оставил, где лежало…

Последняя фраза не оставляла места сомнениям. Джефферсон на грани обморока, с жалобным «Х-х-х… к-кр-р-ре-е-екс…» шагнул в кабинет мимо остановившегося в дверях друга – и увидел то, чего меньше всего ожидал, иначе говоря – ничего. Он недоуменно обернулся.

– Вон там, Джефф, на столе… Письмо.

Он подошел. Письменный стол был прибран. Слева ноутбук, выключенный и закрытый, справа стакан с разноцветным букетом ручек и карандашей. А посередине, на самом виду – два убористо исписанных листка А4. Письмо начиналось словами: «Дорогой Жильбер…» Джефферсон снова обернулся.

– Вообще-то, Джефф, это мне, но ты читай, разрешаю.

Джефферсон присел к столу и стал читать. Почерк у Симоны был мелкий, и на четыре страницы у него ушло несколько минут. Дочитав, он вынужден был снять очки и протереть глаза. Не будь здесь Жильбера, Джефферсон, пока читал, прослезился бы раза два как минимум, уж он-то себя знал.

– Ох, бедная, как мне ее жалко, – вздохнул он, вставая. – Понимаю твое состояние.

Жильбер, держась за живот, стоял в дверях кабинета, уже не просто бледный, а прямо-таки позеленевший.

– Ну да, – простонал он, – а еще я блинчиков поел у предыдущего клиента. Мне поставили полную салатницу сладких блинчиков, я их и таскал, пока ремонтировал бойлер.

– И много съел?

– Ох. Штук семнадцать, кажется.

2

У меня нет ни дядюшек, ни тетушек, ни кузенов, ни кузин, ни дедушек, ни бабушек, ни братьев, ни сестер, ни племянников, ни племянниц. Такое впечатление, что я – последняя представительница какой-то тупиковой ветви эволюции, чахнущей от поколения к поколению, последний жалкий росток.