Джефферсон не сдается - Мурлева Жан-Клод - Страница 4

– Еще бы не проданы! – торжествовал Вальтер Шмитт. – Они бы и три таких «Космоса» собрали! Да, вон та, что слева! В рваных джинсах! Она моя племянница!

Клиенты за столиками, которых он так громогласно призывал в свидетели, могли с чистой совестью засвидетельствовать, что кабан говорит правду. Юная рэп-звезда была до смешного похожа на своего дядю, это прямо-таки бросалось в глаза. То же таранное рыло, та же бьющая через край радость жизни и, можно не сомневаться, все задатки ходячего стихийного бедствия!

– Ее зовут Мари-Клод! Ей бы, правда, не понравилось, что я проговорился, выступает-то она под именем Язва. На афише вид у нее свирепый, но это у них фишка такая! А вообще она хорошая девочка, будьте уверены! А та, что справа, – Бумба! От слова «Бум» и слова «Бомба», вон оно как. Она сама мне растолковала. А которая в середине…

Речь оборвалась на полуслове: оратор узнал Жильбера и в буквальном смысле заткнулся. Впрочем, всего на минуту, а потом кинулся к нему с распростертыми объятиями:

– Кого я вижу! Жильбер, лопни мои глаза! Наш героический шофер! И миляга Вильямсон!

– Джефферсон, дорогой, – поправила его жена.

– А, ну конечно, Джефферсон! Что вы тут делаете?

– Да как бы вам сказать, – отвечал Жильбер, – вас это, возможно, удивит, но мы тут едим пиццу.

Удачно вышло, что столик был слишком мал, чтобы уместить еще два прибора, так что Шмиттам пришлось устроиться в другом конце зала. Вальтер, однако, успел прислонить к графину с водой свою визитную карточку и провозгласить:

– Надо будет нам как-нибудь собраться всей компанией! Да, надо, надо повидаться…

А Джефферсон, у которого был тонкий слух, расслышал, как он, отходя, говорил жене:

– Да, хорошо бы, только вот время где взять…

Джефферсон и Жильбер поостереглись упоминать о Симоне и ее исчезновении, но, едва избавившись от Шмиттов, вернулись к прерванному разговору.

– Скажи, Жильбер, тебе не кажется, что надо бы обратиться в полицию?

– В какую еще полицию? Тебя там на смех подымут. Симона совершеннолетняя, уехала добровольно. Десерт будешь?

– Э… да, пожалуй, возьму тирамису. А тебе? Может, дюжину блинчиков?

Жильбер расхохотался и изобразил, будто его тошнит.

– Нет уж, мне тоже тирамису.

– А если нам самим попробовать выяснить, куда она уехала, – продолжил Джефферсон. – Могли остаться какие-то зацепки, надо только…

– Обыскать ее дом? Даже не заикайся! Она мне доверила свой дом, чтоб я о нем заботился, а не чтоб рылся в ее пожитках! Так я понимаю моральный кодекс теплотехника, и с этим, мой мальчик, шутить не собираюсь!

Сессия окончилась, и первые дни двухнедельных каникул Джефферсон посвятил отдыху: отсыпался, читал детективы, решал кроссворды, готовил что-нибудь вкусненькое. Побывал пару раз в боулинге с товарищами-студентами, сделал генеральную уборку; заходила его сестра Челси с коробкой печенья собственного приготовления, которое они и умяли вдвоем до последней крошки, как, бывало, в детстве.

Установилась ясная холодная погода, и Джефферсон, хорошенько утеплившись, разъезжал на велосипеде по живописным окрестностям, раз за разом уклоняясь в сторону пруда. И в пятницу вечером за тарелкой спагетти он наконец вынужден был признать, что все эти дни на уме у него лишь одно – и вслух сказал самому себе:

– Иду туда. Завтра.

Дом выглядел таким же, каким они его оставили. Никаких признаков того, что кто-нибудь побывал там за последнее время. Джефферсон спрятал велосипед на задах, чтобы не светиться.

Жильбер был прав: на земле еще можно было различить следы шин. Джефферсон пригляделся: следы вели к гаражу. Или от гаража. Он представил себе, как Симона складывается втрое, втискиваясь в свою маленькую машинку, и отъезжает, одна-одинешенька, неведомо куда. Щемило ли у нее сердце? Оглянулась ли она хотя бы на прощание? Или уже оторвалась, радостно устремляясь к более светлому будущему?

«Какое же это, помнится, захватывающее дело – вести расследование», – подумал Джефферсон, направляясь к пристройке с видом, как он полагал, заправского сыщика. Открыл дверь и окинул взглядом свалку, загромождавшую все небольшое помещение: велосипед, полуразвалившееся массажное кресло, садовый столик с четырьмя пластиковыми стульями… Он пошарил в башмаке, висящем на гвозде, и достал ключ.

Когда он вставлял этот ключ в замок, у него холодело под ложечкой. «Что ж ты, Джефферсон, творишь?» – вопрошал внутренний голос. Чтобы не отступиться, он повторил доводы, которые сформулировал накануне: ты делаешь это ради нее… она в опасности… Да, он решил помочь ей, даже вопреки ее воле. А Жильбер пускай что хочет, то и думает!

Полдень едва миновал, времени до вечера сколько угодно – если ему и правда угодно. «Ну, ежик, вперед!» – подбодрил он себя и принялся за дело.

Начал он с того, что тщательно изучил все фотографии, расставленные на книжных полках и развешанные по стенам. Вильбургские были ему уже знакомы. Остальные по большей части относились тоже к разным поездкам. Ох уж эта Симона, в каких только далеких краях не засветила она свои обвислые уши и пришибленное выражение – вплоть до Азии, судя по всему! Много было походных снимков – Симона в разных пеших туристических маршрутах, с рюкзаком за спиной и палкой в руке; некоторые из этих фотографий были групповые. Джефферсон заметил, что одно и то же лицо (человеческое) фигурировало на них трижды, и обладательница его была в достаточно близких отношениях с Симоной, чтобы обнимать ее за плечи. Женщина, коротко стриженная, очень худая. Улыбка ее показалась Джефферсону деланой, даже, откровенно говоря, фальшивой. Эта особа внушала ему инстинктивную неприязнь. Джефферсон сфотографировал ее на телефон.

В кухне был всего один стул. Это говорило о многом: у Джефферсона-то, хоть он и жил один, их всегда было два – вдруг кто зайдет. А Симона и надеяться на это перестала.

В холодильнике было чисто и пусто, не считая баночки горчицы и пучка душистых трав. На дверце красовался магнитик с видом Вильбурга.

Дальше Джефферсон направился в спальню, повернул ручку, но какая-то робость сковала его, не давая переступить порог. Кровать была застелена, комод закрыт, занавески задернуты. Все дышало кропотливо соблюдаемым порядком, аккуратностью – и одиночеством.

На ночном столике он увидел фотографию в рамке: маленькая Симона – точнее, не маленькая (уже тогда), но малолетняя – с родителями, которых можно было принять за ее дедушку и бабушку. Все трое стояли, без улыбки уставясь в объектив. Симона цеплялась одной рукой за юбку матери, другой за рукав отца. На взгляд Джефферсона, вид у них был несчастный, но возможно, ему это просто показалось.

И наконец, кабинет. Почти пустой.

На невысокой офисной стойке теснились корешок к корешку картонные папки, не меньше дюжины. Джефферсон вытащил ту, на которой было написано «Крольбанк». Именно этот банк обслуживал кроликов в стране животных.

– Ну-ка, посмотрим… – тоном знатока обронил Джефферсон, усаживаясь, и поймал себя на мысли, что, возможно, заходит слишком далеко.

Судя по выпискам, Симона не часто пользовалась услугами банка. Небольшие поступления, небольшие расходы: жила она скромно. Удивление же вызывал более чем солидный баланс. Родители оставили Симоне в наследство не только слабое здоровье. Они позаботились, чтобы их единственное дитя не ведало нужды долгие годы. Кое-что, однако, насторожило Джефферсона и пробудило в нем любопытство: последние полгода со счета ежемесячно переводилось четыре тысячи зоокрон по адресу «Рсч Сомена». Сумма, прямо сказать, изрядная, примерно вдвое больше Симониной зарплаты. Это не могли быть выплаты по ипотеке или арендная плата за дом, поскольку он был законной собственностью Симоны. Тогда что? «Рсч» означало, разумеется, «расчетный счет». А «Сомена»? Запись Джефферсон тоже сфотографировал на всякий случай.

Он запер дом, сам не зная, продвинулся в расследовании или нет. Положил ключ в башмак, сел на велосипед и укатил.