Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 112

Уклоняться? Я не обладал скоростью Лядова. Попытка отпрыгнуть в сторону могла не сработать: траектория удара была слишком широкая – он накрывал почти три метра перед ним с учетом длины рук. Оставалось одно.

Я вскинул секиру двумя руками, перехватив ее за середину древка, ближе к лопасти, создав максимально короткий и жесткий рычаг. Ноги широко, колени согнуты, весь вес и сила Костей Духа упираются в этот блок. Не отвести, не смягчить. Принять и удержать.

Удар обрушился.

Звук был оглушающим. Древко секиры под моими ладонями прогнулось, затрещало, но выдержало. А вот мои руки – нет. Чудовищная сила удара, умноженная на массу топора и всего тела Большого, продавила мой блок.

Пятки проехали по мокрой земле на полшага назад. Лезвие топора, соскользнув с лопасти моей секиры, опустилось на несколько сантиметров ниже и вонзилось мне в левое плечо там, где начиналась ключица. Кожа, мышцы, даже верхний край кости – все разошлось под холодной сталью, несмотря на броню.

Боль, острая и яркая, пронзила все тело до пяток. Я почувствовал, как теплая кровь сразу потекла по груди и спине.

Однако я не упал. Стиснув зубы до хруста, собрал все, что было внутри, и рванул вверх. Мои кости, уплотненные Духом до стадии Костей, не сломались, выдержали давление. Мышцы, налитые яростью и отчаянием, напряглись.

Я отбросил его топор, вырвав его лезвие из своей плоти с влажным звуком. Шагнул назад.

Пиковая стадия Сердца. Это был другой уровень силы и плотности Духа, для меня пока что недостижимый. В лоб, силой против силы, я его не возьму.

Но мне ведь это и не было нужно. От меня требовалось только продержаться. Задержать его здесь, не дать развернуться и пройтись по нашим тылам как таран, пока Лядов разберется с той женщиной.

Кровь текла по руке, но рана уже начинала сжиматься, зудеть и жечь – работала Кровь Духа. Это было ничто. Пустяк. Главное – общая сила. А ее не хватало.

На секунду, пока Большой делал следующий замах, я обратился к искре, направив к ней резерв Духа, воспламенив одним усилием воли. Все‑таки не просто так тренировался.

Белое пламя заполнило мое тело с головы до ног. Боль в плече притупилась, сменившись бодрящим жаром. Сила хлынула в мышцы, в кости, в каждую клетку. Десять минут. Мне должно хватить. Хотя бы для того, чтобы не умереть.

Снова бросился на Большого – на этот раз первым. Секира описала резкую горизонтальную дугу, целясь ему в ребра. Он парировал почти лениво. Топор принял удар, отбросив мою секиру с легкостью. И тут же последовала контратака – короткий, тычковый удар массивным обухом прямо в грудь.

Я едва успел подставить лопасть секиры, развернув ее плашмя. Удар, похожий на удар тарана, отбросил меня на два шага назад, пятки врезались в землю.

Даже с учетом белого пламени его чистая физическая мощь была подавляющей. Он был выше меня на две головы, тяжелее раз в три, а его техника Сердца делала эту массу управляемой и смертоносной. Каждое его движение имело такую инерцию, что противостоять им в лоб было самоубийством.

Бой превратился в серию коротких, жестоких обменов ударами. Я атаковал – он парировал и контратаковал. Я уворачивался от его размашистых взмахов, приседая или отскакивая, но не всегда успевал, и тогда приходилось блокировать – каждый раз с ущербом для себя.

Один удар, благо плоской частью моей собственной секиры, пришелся мне по левому бедру. Нога на миг онемела, и я едва удержал равновесие. Другой, вертикальный, принял на древко, и оно снова жалобно заскрипело, а по всей длине пошла тонкая трещина.

Я старался бить не по туловищу, а по рукам, по кистям, держащим топор, по ногам в районе колен и лодыжек, чтобы замедлить его, но его техника усиления плоти сводила большинство таких ударов к глубоким, но некритичным порезам. А нанести более основательный удар я не мог, так как тогда оказался бы открыт для смертельного контрудара.

Моя тактика непрерывного прессинга, которая работала против всех предыдущих противников, здесь не срабатывала. Я не мог его задавить, не мог заставить отступать или потерять инициативу.

Я мог только держаться. Отскакивать, блокировать, отвечать короткими выпадами и снова отскакивать, постоянно находясь на грани гибели. Я был как пес, кусающий медведя за ноги, не давая тому спокойно двинуться с места.

Прошло несколько минут. Белое пламя горело ровно, но я чувствовал приближение крайнего срока. Когда время выйдет, может быть уже не рухну без сил, но ослабну настолько, что не смогу даже одного тычка отразить.

А в руках тем временем уже сейчас нарастала тяжесть. Не мышечная усталость – тело Практика почти не знало ее в привычном смысле. Это была глухая, накапливающаяся нагрузка на кости и сухожилия от постоянных лобовых столкновений с невероятной силой.

Пальцы, сжимающие древко, онемели и плохо слушались. Предплечья горели огнем, будто в них залили раскаленный песок. Я почти перестал чувствовать левую руку – из‑за первоначальной раны и постоянных отдач при блоках.

Но я стоял. И Большой все еще был передо мной, а не в толпе наших бойцов, круша все на своем пути. Это было все, что сейчас имело значение.

Я не видел, что творится на поле. Не слышал отдельных криков, только сплошной гул, в котором тонули все остальные звуки. Каждая моя мысль была привязана к движению противника: куда сместить топор, куда перенести вес, как парировать, чтобы не сломало секиру окончательно.

Поэтому, когда позади Большого из хаотичной массы сражающихся метнулась темная фигура и длинный клинок блеснул, вонзаясь Большому куда‑то в спину, – для меня это стало полной неожиданностью.

Большой взревел от боли и ярости. Он сделал резкий разворот, пытаясь сбить напавшего с ног размашистым взмахом локтя. Нападающий отпрыгнул, приземлившись на одно колено, и я узнал его.

Червин. Его лицо было залито кровью и по́том, пустой рукав болтался будто штандарт. В руке он держал свой палаш, с плоского клинка которого капала алая кровь.

– Обстановка? – выдохнул я, отступая на шаг.

– Держимся, – отозвался Червин хрипло, не спуская глаз с Большого. – Ты связал его. Лядов связал ту стерву с пистолетом. Перевес снова наш, но уже не такой значительный. – Он резко дернул головой в сторону основного месива. – Я одного на позднем Сердце уложил и подумал, что ты тут в одного не вытянешь, раз Лядов сбежал.

– Не вытянул бы, – честно признал я. – Спасибо.

Большой, прекративший попытки дотянуться до нанесенной раны, с низким рыком рванул на меня, пытаясь раздавить одним ударом, пока Червин был сбоку и, казалось, не был готов.

Я снова пошел на лобовой блок, подставляя секиру, но на этот раз Червин среагировал быстрее. Он метнулся вперед, под самую дугу удара, и его палаш снова блеснул, целясь на этот раз в подколенный сгиб на правой ноге Большого.

Это заставило гиганта споткнуться, его равновесие на миг нарушилось. Запланированный удар топора ушел вбок: я отскочил, и массивное лезвие просвистело в сантиметре от моего плеча, разрезав воздух.

Червин был слабее меня с пламенем и несравнимо слабее Большого по чистой силе. Но он был опытен. Опасно опытен. Мы никогда с ним не спарринговали, я даже не видел, как он сражается. Но, как я и сказал когда‑то Игорю Топтыгину, Червина ни в коем случае нельзя было сбрасывать со счетов.

Он не пытался бить в лоб. Он стал моей тенью, моим вторым клинком. Пока я принимал на себя основные, сокрушительные удары, отбивая их секирой и всем телом, Червин метался вокруг Большого.

Он использовал фирменную технику «Червонной Руки», которую я видел раньше у других бойцов, но не в таком совершенстве – накачку крови. Видно было, как перед атакой его тело на секунду обволакивалось багровым, едва заметным туманом Духа, вены на шее вздувались, будто готовы были лопнуть.

В этот момент его скорость и сила резко возрастали. Он наносил один, максимум два невероятно быстрых и резких удара, потом отскакивал. Багровый туман рассеивался, и в следующие несколько секунд Червин выглядел так, будто вот‑вот отойдет в мир иной.