Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 114

Рванувшись вперед на шокированного таким Ратникова, я развернул кисть и ударил кортиком ему в лицо, целясь в левый глаз. Он инстинктивно отпрянул, отклонив голову. Лезвие прошло в сантиметре от глаза, но вонзилось ему в левую щеку.

Прошло насквозь, разрезая кожу, мышцы, внутреннюю сторону щеки, вышло с другой стороны, около уха. Ратников захрипел, из его рта и раны брызнула алая пена. Глаза расширились от невероятной, шокирующей боли.

Я не остановился. Продолжил движение вперед, всей массой своего тела толкая его. Он, ослепленный болью, потерял равновесие и рухнул навзничь. Я упал сверху, коленом придавив его к земле.

Из его горла вырвался булькающий, захлебывающийся стон. Я выдернул кортик из его щеки и занес для следующего удара. В шею, прямо над стальной кирасой. Рука поднималась медленно, будто сквозь густой кисель.

И тут меня вдруг накрыло. Как будто гигантская ледяная волна прокатилась изнутри, смывая остатки тепла, ясности и силы. Белое пламя, державшее меня на ногах последние минуты, погасло. Срок истек.

Глава 7

Всепоглощающая, тошнотворная слабость ударила по всем мышцам одновременно. Это было похоже на то, как будто из меня вытащили позвоночник. Мир поплыл перед глазами, краски поблекли. Рука с кортиком задрожала, пальцы расслабились сами собой.

Ратников, почувствовав это внезапное расслабление, воспрял духом. В глазах сквозь боль и панику блеснул шанс. Он изловчился, собрался и ударил меня головой в подбородок.

Звезды брызнули в глазах, челюсть сомкнулась со щелчком, я почувствовал вкус крови на языке. Он попытался вывернуться из‑под меня, упираясь локтем в землю, а свободная левая рука потянулась к моему горлу – пальцы нацелились на сонную артерию.

Нет. Не сейчас. Не после всего.

Я собрал последнее, что оставалось. Не силу, не скорость – эти ресурсы были исчерпаны. Просто чистую волю. Пальцы не слушались, но я просто положил левую ладонь поверх рукояти кортика, торчащего из правой, и с силой ударил, ощущая, как трескаются дальше и так уже почти перерубленные кости предплечья.

Ратников успел подставить под удар правую руку – инстинкт самосохранения. Лезвие кортика пронзило теперь уже его ладонь. Кровожадно ухмыльнувшись, я, насколько мог, сжал кулак, обхватывая рукоять, и снова ударил левой рукой по кортику.

Лезвие кортика уже коснулось его горла. Я навалился сверху, прижимая врага к земле всем весом, давя на рукоять грудью.

Рука Ратникова, пронзенная кортиком, обмякла. Его тело дернулось в последней короткой судороге, выдох вырвался пузырями кровавой пены. Широко открытые глаза уставились в небо, больше не способные ничего увидеть.

Шум битвы вокруг тем временем начал меняться. Сплошной гвалт, звон стали, вопли – все это постепенно стихало, разрежалось, как туман на ветру.

На смену пришли отдельные выкрики, стоны раненых, тяжелое, прерывистое дыхание тех, кто еще стоял на ногах, и приглушенные команды. Минуты через три раздался протяжный, полный отчаяния рев – голос Большого. Но не яростный, а хриплый, предсмертный, обрывающийся на середине.

Последовал тяжелый, глухой удар – так падает срубленное дерево. Я не видел, но представил: Лядов, используя свою скорость и те десятки глубоких ран, которые мы с Червиным нанесли, измотал гиганта окончательно, а потом добил.

После этого у Ворон, сражавшихся в окружении, исчезла последняя воля к сопротивлению, еще теплившаяся после победы того же Лядова над женщиной на Пике Сердца. Я видел краем глаза, как кто‑то с вороньим крылом на плече бросает оружие и падает на колени, закрыв голову руками.

Сражение рассыпалось на отдельные, вялые стычки, а затем и вовсе затихло, оставив после себя поле, усеянное телами и стонами.

Еще через какое‑то время я нашел в себе силы подняться с тела Ратникова и сесть. Дышать было трудно, каждый вдох обжигал ребра. Слабость после пламени, помноженная на дикое истощение от боя и кровопотери, накрыла с головой, как мокрая, тяжелая тряпка, пропитанная ледяной водой.

Руки, просто лежавшие на коленях ладонями вверх, выглядели двумя опухшими, бесформенными кусками мяса, пронизанными тупой, пульсирующей болью. Но сквозь боль я уже чувствовал зуд: Кровь Духа работала – медленно, но верно.

Ко мне подбежал взявшийся непонятно откуда Марк. Его лицо было залито запекшейся и свежей кровью, но под ней я разглядел лишь один глубокий порез на лбу, пересекавший бровь. Его глаза, красные от напряжения и пыли, быстро оценили мое состояние.

– Саш, жив? Говори.

– Еле, – выдавил я, и голос сорвался на хрип. Горло было сухим, как пепел. – В мешочке на поясе. Пилюли. Не могу сам достать. Дай три.

Марк кивнул, быстро, без лишних слов запустил руку в кожаную сумочку, достал нужное, поднес мне. Я открыл рот, и он положил пилюли на язык. Я сглотнул, почти не чувствуя привычного горьковатого вкуса.

Вскоре в животе разлилось знакомое тепло. Оно сняло острое, ватное чувство опустошения, придало телу намек на твердость – достаточную, чтобы не потерять сознание здесь и сейчас.

– Помоги встать, – сказал я, когда тепло разлилось по конечностям.

Он подставил крепкое плечо, перекинул мою руку через него и поднял меня в вертикальное положение. Ноги держали, но мир слегка плыл перед глазами, краски были слишком яркими, а звуки, наоборот, – приглушенными.

– Червин где?

Марк кивнул в сторону, не отпуская меня. Червин лежал там же, где упал, – метрах в пяти. Вокруг него уже хлопотали Роза и еще пара бойцов. Мы подошли, Марк помог мне опуститься на корточки рядом.

Червин дышал. Дыхание было хриплым, прерывистым, с булькающим звуком где‑то в груди, но было. Кожаную броню уже сняли, грудь была покрыта огромными, багровыми синяками, левая сторона неестественно вдавлена – явно сломаны ребра. От ключицы до бока зиял глубокий порез от лезвия топора. Посередине, где его притормозило лезвие палаша, вдобавок поперек пореза шла длинная полоса ужасной гематомы.

– Вы ведь все сделаете грамотно? – не столько спрашивая, сколько подтверждая свои мысли, обратился к Розе.

Она просто коротко кивнула. Я смотрел, как они осторожно, будто неся хрустальную вазу, подхватили Червина – один под плечи, другой под ноги – и понесли в сторону дороги. Там уже виднелась суета: организовывали нечто вроде перевязочного пункта, куда приводили и приносили раненых.

Марк остался со мной, все еще придерживая за локоть.

– Руки… – начал он, глядя на мои залитые кровью предплечья.

– Да. Перевяжи чем‑нибудь, – коротко сказал я.

Кровь из них еще текла, но уже далеко не так обильно, как можно было бы ожидать от таких жутких травм, и я не особо хотел это показывать. Марк, не задавая лишних вопросов, оторвал от своей и моей рубах две широких полосы ткани и быстрыми, умелыми движениями стал плотно обматывать ими мои предплечья, создавая тугую, неаккуратную, но надежную повязку.

Пока Марк возился, к нам, прихрамывая, подошел Лядов. Он выглядел почти так же плохо, как и я. Одна штанина была разорвана от колена до щиколотки и пропитана кровью. На голове красовалась свежая глубокая царапина, пересекавшая висок.

– Червин жив? – спросил он первым делом хриплым голосом.

– Да, – ответил я. – Дышит. Ребра сломаны, но, кажется, жить будет. Унесли.

– Хорошо. – Лядов вытер рукавом кровь с подбородка. – Спасибо, пацан. Та стерва много дел могла бы в наших рядах наделать.

Он помолчал, обводя взглядом поле, усеянное телами и клубящееся паром от дыхания и крови. Потом его взгляд упал на обломок моей секиры, валявшийся рядом в грязи.

– Оружие потерял. Непорядок для бойца, – сказал он без упрека, констатируя факт. – Вот, – махнул рукой, и один из его «Соколов», стоявший поодаль, подтащил тот самый огромный топор Большого. Лядов взял его одной рукой, пусть и с заметным усилием, но тут скорее дело было в усталости, и воткнул древком вверх в землю передо мной, рядом с ногами. – Бери. Трофей. Он тебе больше подойдет, чем кому‑либо здесь.