Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 123

Пленник попытался выкрутиться, но мы держали крепко. Марк схватил его за руку, оттянул в сторону и прижал к земле, упершись коленом в ладонь.

Червин взмахнул топором. Движение было резким, точным, без лишнего театрального замаха. Сталь вошла в руку чуть выше локтя, но застряла, встретив кость.

Уверен, при желании он мог бы отсечь руку одним движением, но явно хотел, чтобы враг мучился подольше. И у него получилось.

Хотя Лисицын изо всех сил пытался не закричать, что у него получилось, его лицо стало густо‑красным от напряжения, а по штанам начало быстро растекаться темное пятно. Похоже, не закричать и не обмочиться одновременно было выше его сил.

Червин рванул топор на себя, выдернул его с усилием и ударил снова, почти в то же место. На этот раз рука отделилась, упала на землю, пальцы судорожно сжались на мгновение и замерли. Кровь хлынула почти черным в тусклом свете фонарей потоком, смешиваясь с пылью.

Лисицын издал сдавленный, хриплый стон. Его тело выгнулось дугой, затряслись связки на шее, лицо исказила гримаса боли и ужаса.

Не говоря ни слова, Червин перешел на другую сторону. Топор в его руке влажно блестел. Правую руку вытянули и прижали точно так же. Второй удар топора был точнее, рассчитаннее – пришелся точно в сустав.

Он отступил на шаг, дыша ровно и глубоко, глядя на то, что осталось от Лисицына. Широко открытые, безумные глаза главы Лисьего Хвоста, теперь уже, видимо, бывшего, невидяще смотрели в ночное небо. Дышал он прерывисто, с булькающим хрипом в горле.

Какое‑то время Червин не двигался. Может, минуту, может, две. Стоял и смотрел, пока пульсация крови из культей не стала слабее, а алая лужа под телом не перестала расширяться. Пока взгляд Лисицына не начал мутнеть.

Потом он показал на мой топор:

– Можно?

Я кивнул. Мы с Розой и Ильей встали. Пленник уже не пытался сопротивляться.

Третий удар, который Червину пришлось проводить одной рукой, с большим замахом, был очень медленным. Уверен, для Лисицына, наблюдавшего за приближающейся смертью, эти несколько секунд показались вечностью.

Топор вошел в шею у самого основания, заглушил последний хрип, и голова откатилась в сторону. Тело дернулось в последней судороге и затихло.

– Всем пленным, кто сдался, – перерезать Вены, – сказал я, вставая. Червину, пожалуй, сейчас нужно было какое‑то время наедине с самим собой. – И отпустить. Кто окажет активное сопротивление – добить.

Марк кивнул и передал приказ остальным. Наши принялись за работу. Подходили к каждому пленному по трое‑четверо, в зависимости от уровней, прижимали к земле, клали руки на спины и начинали вливать Дух.

Крики, стоны, сдавленные проклятия и плач снова наполнили двор, звуча жутковато на фоне окружающей зловещей тишины. Очевидно, что все, кто жил по соседству, уже давно были в курсе нападения на «Косолапого мишку», и, разумеется, в курсе была городская стража. Но в разборки между бандами, пока они не касались простых людей, последние почти никогда не лезли, и сейчас вряд ли стоило ожидать какой‑то облавы или чего‑то похожего.

После процедуры, когда человек бледнел и начинал трястись от шока и внутренней пустоты, ему давали пару минут, чтобы прийти в себя, а потом просто указывали на ворота. Теперь с точки зрения пользователей Духа эти люди были калеками, а бить или унижать юродивых еще больше было как‑то грязно, что ли.

Я подошел к забору, где бойцы кинули не пытавшегося оказывать сопротивление Алексея. Он лежал на боку, свернувшись калачом, прижав колени к груди. Дышал поверхностно, рывками, как рыба на берегу.

Его кожа была серой, будто пепельной, а по телу пробегали мелкие, беспорядочные судороги, дергающие пальцы и веки. Внутри тела я видел «доедающие» его Дух остатки белого пламени, но это были именно остатки. Уничтожив Вены и Сердце, сила Звездного успокоилась. Жизни Алексея ничего не угрожало.

Он был в сознании – глаза, мутные от боли, следили за моим приближением. Но в них не было уже ни ненависти, ни вызова, только всепоглощающая агония и опустошение. Такое глубокое, что даже я, стоя над ним, на мгновение ощутил ледяной холодок вдоль позвоночника.

Остановился, глядя на него, оценивая ситуацию.

Добить? Сейчас он был слабее ребенка, и даже когда оклемается, использовать Дух ему не поможет никакое чудо. Белое пламя, в отличие от простого перерезания, не просто разорвало Вены – оно выжгло их полностью.

Его страдание уже было наказанием и, возможно, куда более жестоким, чем быстрая смерть. И, в отличие от Лисицына, у него не было таких связей, чтобы исключительно благодаря каким‑то старым знакомствам поднять для мести мне реально серьезные силы. Авторитет Алексея строился на его силе, а теперь, когда сила исчезла, исчез и авторитет.

– Когда сможешь встать, – сказал я, присев перед ним на корточки, – свали куда подальше. И больше не попадайся мне на глаза.

Не став убеждаться, что он меня услышал, я развернулся и пошел обратно, к центру двора, оставив его лежать в грязи и его личном аду.

– Организовать общий сбор! – мой голос прозвучал громко, железно, перекрывая последние стоны и приказы. – Все, кто может ходить, кто не на посту возле пленных или раненых, – здесь, у трактира, через четверть часа!

– Есть! – Марк отозвался сразу.

Я повернулся и направился к двери в трактир, а оттуда к лестнице, ведущей в подвал. Мне нужно было поговорить с Романом и Климом.

В отдельном закутке, вход куда был далеко не у всех, располагалось четыре небольших камеры. В одной из них сидели бухгалтеры Ратникова, с которыми мы до сих пор иногда консультировались по поводу разных непонятных активов Стеклянного Глаза.

В другой камере Роман и Клим сидели на полу, спинами к холодной каменной стене. Их ноги были скованы короткой, но толстой цепью, прикованной к заржавевшему железному кольцу, вбитому в пол.

Оба выглядели измотанными, немытыми – видно, что здесь их не баловали. Роман при моем появлении напрягся, как пружина, его взгляд стал острым и враждебным. Клим лишь тяжело поднял голову, его лицо выражало усталую апатию.

Я остановился перед решеткой.

– Лисий Хвост и Обжорный Крюк только что напали на «Мишку». Полномасштабный штурм, с поджогом. Мы отбили. Лисицын мертв. Борщ сбежал.

Клим медленно кивнул, будто ожидал чего‑то подобного. Роман хмыкнул, его губы искривились в усмешке.

– И что? Нам теперь жалеть вас, что ли?

– Нет. Но ситуация в целом изменилась. На нас давят Роканиксы из Морозовска. Пятьсот тысяч или война. Сейчас не до внутренних разборок, не до дележа власти. Червонной Руке нужна сила. И она должна быть сплоченной.

Роман смотрел на меня с той же язвительной усмешкой, но в его глазах запрыгали мелкие острые искорки.

– И ты, такой важный, пришел сюда, в подвал, просить нашей помощи? Молить, чтобы мы встали под твои знамена?

– Я пришел предложить выбор. – Мои слова прозвучали ровно. – Отбросить старые счеты. Перейти под прямое руководство Червина. Работать вместе против Роканиксов. Объединить остатки людей, активы, информацию. Или…

– Или что? – выпалил Роман, наклоняясь вперед насколько позволяли цепи.

– Или вас выгонят из города. Сегодня же. Содержать вас здесь, кормить, сторожить – трата ресурсов. А сейчас на счету каждая копейка.

Клим вздохнул – звук вышел тяжелым, усталым. Он посмотрел на Романа, потом перевел взгляд на меня.

– Я согласен. Под Червина пойду. У меня в Мильске жизнь. Я не хочу отсюда никуда уходить. Да и Ратников, раз помер, мне больше не указ.

Роман резко повернулся в сторону Клима, потом назад, ко мне. Его лицо покраснело.

– Я – нет. Ни за что. Ни за какие коврижки. Под этого однорукого калеку? Ну нет! Дайте мне уйти – и я не вернусь в Мильск, можете быть уверены. Мешать ничем не буду.

Я внимательно изучал его лицо. Злоба, да. Упрямство, да. Но под ними – страх. Страх потерять последнее, страх унижения. Он не блефовал в своем отказе, но этот отказ был истеричным, отчаянным.