Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 134

И я начал отрываться. Сначала на несколько метров, потом на десяток. Шум погони становился тише, отдалялся.

Я пробежал еще метров пятьдесят, перепрыгнул через поваленный ствол, пригнулся под нависшей веткой и, наконец, увидел то, что искал.

Старая вывороченная коряга. Огромные корни, поднятые к небу, образовали под собой глубокую яму, скрытую от глаз нависшим дерном. Идеальное укрытие.

Я нырнул туда, увлекая Вирра за собой. Втиснулись вдвоем в темноту, замерли, стараясь дышать бесшумно. Сверху свисали корни, пахло прелой листвой и сырой землей. Я прижал волка к себе, чувствуя, как под шкурой тяжело бьется его сердце. Рука легла ему на морду – тихо.

Женщина появилась где‑то неподалеку уже через несколько секунд. Под ее ногами хрустнула ветка. Но я не шевелился, и Вирр тоже замер – даже уши не дрогнули.

И она, решив, видимо, что я слишком оторвался, чтобы она могла меня слышать, устремилась дальше по той же траектории.

– Сиди здесь, – шепнул Вирру, оставляя топор в яме. – Я быстро.

Глава 16

Выбрался наружу и бесшумно скользнул следом за женщиной. Скрываться теперь нужно было от нее, но двигаться – быстро и тихо, нагоняя. Я знал, что она устала, что злость застилает глаза. В таком состоянии ошибки неизбежны. А у меня уже не было утяжелителя в виде топора.

Я ориентировался по мельканию между деревьев Духа, и увидел ее спину напрямую где‑то через сотню метров. Она бежала, но уже не так уверенно, явно не понимая, куда я делся. Я сократил дистанцию до пяти метров. Она не слышала.

Три метра. Два.

Последний рывок – и я налетел на нее сзади, обхватывая рукой за шею. Локоть под подбородок, предплечье сдавливает горло, пережимая дыхание и кровоток. Техника удушающего, которую ставил мне Червин. Главное – зажать сонные артерии, тогда отключение займет секунды.

Женщина дернулась, но не закричала и не запаниковала. Вместо этого засмеялась. Ну, попробовала. С зажатым горлом это было той еще задачей.

Желтые разряды ударили в меня, впились в руки, в грудь, в шею. Кожа взвыла болью, мышцы свело судорогой. Но я был готов. Я знал, что она так сделает.

Дух уже тек по рукам, концентрируясь в пальцах, в запястьях, создавая барьер. Белое пламя вспыхнуло внутри, встречая чужую энергию. Я не пытался уклониться или отпустить – я держал захват, вложив в него всю силу, какую мог.

Молнии жгли, но неглубоко. Поверхностные ожоги, не больше. Кожа на руках покрывалась волдырями, но мышцы под ней работали. А та сила, что все же проникала в тело, тут же перехватывалась белым пламенем, сжималась, поглощалась. Искра работала, хватая и переваривая каждую крупицу чужого Духа, как голодный зверь.

Я чувствовал это: как чужая энергия втекает в меня, как белое пламя оборачивается вокруг нее, сминает, переплавляет, всасывает. Это было странно, почти пугающе, но сейчас я не думал об этом. Только держал захват.

Женщина дергалась, пыталась ударить локтем, достать меня рапирой, но я давил на нее, вложив весь вес в удушающий. В итоге ее ноги подкосились, она завалилась назад.

Секунда. Две. Три. Ее тело обмякло.

Молнии погасли. Она повисла на моих руках тяжелым, безвольным грузом. Я подхватил ее, не давая упасть, прислушался – дышит. С хрипом, бульканьем, но дышит. Жива. Просто отключилась.

Выдохнул, чувствуя, как дрожат руки от перенапряжения и эмоций. Ожоги саднили, кожа горела, но это было терпимо. Подхватил женщину поудобнее и потащил обратно к укрытию, где ждал Вирр.

В яме первым делом забрал у нее рапиру. Сунул в угол, принялся за обыск.

Поясная сумка пуста. Совсем – даже носового платка нет. Карманы на броне – тоже. Ни денег, ни документов, ни записок – ничего, что могло бы открыть личность. Только ружие и броня.

Долго отключка не продлится, нужно было действовать. Я уложил ее на землю лицом вверх, развел руки в стороны, чтобы не могла резко дернуться. Взял топор, поднес лезвие к шее так, чтобы холодный металл касался кожи. Одно неосторожное движение, резкий вдох – и она сама перережет себе горло.

Вирр сел рядом, глядя на бессознательное тело с любопытством, но без агрессии. Только нюхнул воздух и чихнул от остатков запаха озона.

Спустя несколько секунд веки женщины дрогнули. Она втянула воздух резко, судорожно, и тело рефлекторно дернулось, пытаясь вскочить.

Лезвие топора надавило на шею. Легкое прикосновение стали к коже всего на миг, но этого хватило. Она замерла и медленно, очень медленно опустилась обратно. Пальцы ее, уже упершиеся в землю, разжались, легли плашмя.

Глаза распахнулись. Сначала мутные, непонимающие – зрачки метались, не фокусируясь. Потом они нашли меня, и в них плеснуло узнавание.

Взгляд скользнул вниз, к топору, прижатому к шее, потом по сторонам, оценивая обстановку. Увидела Вирра, сидящего в отдалении и внимательно наблюдающего янтарными глазами, овраг.

– Лежи смирно. Резких движений не делай.

Она дернула подбородком, проверяя давление лезвия. Я чуть усилил нажим – сталь вжалась в кожу, оставляя тонкий след. Она замерла, и на лице мелькнуло понимание. Одна неосторожность – и она сама перережет себе горло. Как бы ни был тяжел мой топор, его лезвие оставалось бритвенно острым – я за этим внимательно следил.

– Ты… – выдохнула она. Голос сел, сорвался на хрип. Она сглотнула, прочищая горло, и заговорила громче, с нарастающей злостью: – Ты понимаешь, что наделал? Я из рода Громовых! Если тронешь меня, тебя будут искать до конца жизни! Найдут и казнят так, что мало не покажется!

Я не ответил. Просто смотрел на нее, давая выговориться. Вирр за спиной тихо рыкнул – предупреждение.

– У меня люди в этом лесу, – продолжала она, и злость в ее голосе крепла, заслоняя страх. – они начнут прочесывать каждый метр. Тебя найдут. Даже если зароешься в землю.

Я ждал. Она говорила еще с минуту: перечисляла, какие страшные кары ждут того, кто посмел поднять руку на представительницу рода Громовых, какие у них связи, какая мощь. Я слушал молча, не перебивая, давая ей выпустить пар.

Когда она выдохлась и замолчала, тяжело дыша, я чуть надавил на топор. Лезвие вжалось сильнее – на коже выступила тонкая полоска крови.

– Ты закончила? – спросил я.

Она дернулась, но тут же замерла.

– Еще раз дернешься – и искать будут не меня, а твое тело в этом лесу. А я просто исчезну. – Наклонился ближе, глядя ей прямо в глаза. – Леса здесь большие, поверь моему опыту. Я в них не первый день. Уйду так далеко, что никто не найдет. Да и, даже если найдут… тебе‑то что от этого? Ты к тому моменту уже давно будешь кормить червей.

Она сглотнула. Злость в ее глазах дрогнула, смешиваясь со страхом, который не спрятать за громкими словами о родовой чести.

– Я ни в чем не провинился перед твоим родом, – сказал я, не убирая топора. – Катерина вышла к моему костру ночью. Одна, в лесу, без сопровождения. Я ее накормил, дал поспать в своей палатке. Утром мы расстались. Я даже имени своего не назвал.

Она смотрела на меня, и в ее глазах мелькнуло что‑то похожее на недоумение.

– А в ответ, – продолжил я, – твои люди перерыли все мои вещи. Распороли рюкзак, изрезали спальник, перевернули все, до чего смогли дотянуться. А ты сама напала на меня без предупреждения, без объяснений, просто потому, что я сказал ее имя.

Я наклонился ближе. Топор не дрогнул.

– И теперь я чувствую себя ущемленным. Очень. И хочу понять – почему. Расскажи, будь добра. Потому что как минимум сама Катерина не производила впечатление кого‑то, кто решает все вопросы через «Да ты вообще знаешь, кто я такая⁈» И мне подумалось, что и ее род не должен в целом придерживаться такого отношения. Глобально, по крайней мере. Или можешь просто умереть, а я уйду.

Женщина молчала несколько долгих секунд. Смотрела на меня, и в ее глазах боролись долг, страх и, кажется, остатки гордости. Губы сжались в тонкую линию, на скулах заходили желваки.