Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 17

Червин, сидевший рядом со мной, мгновенно напрягся всем телом. Но я к этому моменту чувствовал себя уже иначе, чем час назад. Тяжелая, густая, теплая волна хмеля давно уже смыла тревогу и расчет.

Голова гудела ровным, приятным низким гулом, будто наполненная теплой ватой. Тело было расслабленным, податливым, мышцы мягкими. Я помнил вчерашние слова Червина: нужно завоевывать авторитет, расположение. Не только одной сокрушительной, быстрой победой, но и готовностью быть своим в любой, даже самой неудобной и рискованной ситуации бандитского быта.

Отказаться сейчас, испугаться, сослаться на усталость или выпитое — значило отступить, показать себя пай-мальчиком, который боится испачкаться.

Поднял голову, чувствуя, как движение дается с легким запаздыванием, и, прежде чем Червин успел открыть рот, чтобы что-то сказать или запретить, кивнул в сторону кричавшего бойца и затем посмотрел прямо на Ратникова.

— Я не против, — мой голос прозвучал чуть громче и хриплее, чем обычно. — Раз народ хочет зрелищ, да еще таких… почему бы и нет? Разомнемся!

Глава 8

Мой голос прозвучал в наступившей на секунду тишине. Червин резко обернулся ко мне, и в его темных усталых глазах мелькнуло что-то сложное: вспышка досады, мгновенное предостережение и удивление одновременно. Но языки уже развязались, публика уже завелась, и отступать было поздно.

Ратников тут же, не дав паузе растянуться, обратился уже к Червину с вежливой улыбкой:

— Иван Петрович? Вы же не станете отказывать собственному сыну и всей нашей братии в таком невинном мужском развлечении? Тем более все в рамках праздника, под вашим присмотром. Просто дружеские спарринги, чтобы кровь разогнать.

Все взгляды — тяжелые, пьяные, любопытные — устремились на главу. Он сидел неподвижно несколько томительных секунд, желваки играли под кожей.

— Ладно, — буркнул он глухо, отхлебнув из своей чарки большой глоток. — Но только до первой крови. И кто драться не хочет — того не трогать, не подначивать. Понятно всем⁈

— Конечно, Иван Петрович! — гаркнул тот самый детина с перебитым носом, уже вскакивая со скамьи. — Чисто для души, для интереса!

Часть банды в человек двадцать-двадцать пять, более трезвая или просто жаждущая действия, с грохотом отодвигая скамьи, стала перемещаться вниз, в подвал. Остальные, уже совсем размякшие или не интересующиеся дракой, остались наверху продолжать пир.

Червин тяжело поднялся, я последовал за ним, пошатываясь сильнее, чем хотелось бы. Ратников шел за нами. Мы спустились одними из последних.

В подвале теперь пахло не только пылью и потом, но и кислым перегаром, возбуждением, человеческим жаром.

Сначала на ринг полезли рядовые члены банды. Кто-то — просто для показухи, обмениваясь не слишком серьезными, широкими ударами, больше похожими на объятия. Кто-то — с явным, мстительным азартом, используя старые, полузабытые обиды как предлог, чтобы хорошенько, с чувством тряхнуть оппонента.

Бои были грубыми, не слишком техничными, но жаркими — сказывался алкоголь. Публика вокруг ревела, на лету делала ставки на монетки и даже на папиросы, подбадривала своих, освистывала осторожных.

Мы с Червиным и Ратниковым стояли немного в стороне от основной толпы, возле одного из деревянных столбов, поддерживающих канаты. Червин молчал, его взгляд был прикован к происходящей на площадке возне, но я кожей чувствовал, как он все время, не поворачивая головы, краем глаза следит за мной и за Ратниковым, стоящим в двух шагах.

Я продолжал пить. Не потому, что хотел, к сожалению. Почти после каждого боя победитель, а иногда и проигравший поднимали налитые пришедшими за нами половыми кружки или чарки, крича что-то вроде: «За Александра, за нового кровяка!». И мне, стоявшему на виду у всех, приходилось отвечать тем же, поднимая свою, вечно полную чарку.

Вино лилось внутрь, смешиваясь с уже выпитыми, создавая голове теплый, все сгущающийся туман. Я еще прочно держался на ногах, но мир вокруг начал качаться чуть заметнее, края объектов стали размытыми, а звуки доносились как будто из-под толщи воды.

И вот, после того как один из коренастых бойцов ударом в солнечное сплетение отправил своего соперника спотыкающейся кучей за канаты, на расчищенный настил поднялся новый человек.

Мужчина лет тридцати, не больше. Поджарый, с жилистыми длинными руками и внимательным взглядом серых глаз. Я привычно включил духовное зрение — через силу, несмотря на давящий хмель.

Его Вены горели внутри тела ровным, ярким, хорошо отлаженным светом — поздняя, развитая стадия, очень близкая к пику. Он не спеша обвел взглядом зал, как бы выбирая, и остановил его прямо на мне, стоявшем у каната.

— Александр! — крикнул он, и в его голосе не было открытого вызова или злобы. — Раз уж такой день выдался, и все так хотят на новую силу вблизи посмотреть, не откажешь в коротком спарринге? Чисто поздороваться, так сказать. Я, конечно, вряд ли потягаюсь с твоей вчерашней мощью, это факт. Но глянуть на твой стиль вблизи, без суеты, охота. Как на нового брата по цеху. Без обид, по-честному?

Тишина наступила не сразу, но нарастала быстро. Все, даже самые пьяные, поняли, на кого теперь направлен вызов и что он значит.

Хмель в голове зашумел вдруг тревожной нотой. Этот боец — его звали, кажется, Лев — не был из очевидных, ярких сторонников Ратникова, но точно я не знал.

Поздняя, стабильная стадия Вен. Даже во хмелю я был уверен в победе, просто не хотел выглядеть неуклюжим, медлительным пьяницей, который полагается только на грубую силу. Но отступать было нельзя.

Отставил чарку и сделал шаг вперед, к канатам.

— Давай, — сказал, и мой голос прозвучал хрипло, сдавленно, но, как мне показалось, достаточно твердо, — поздороваемся. По-братски.

Я сделал еще шаг, собираясь уже перелезть через канат, но сильная, цепкая рука вдруг схватила меня за запястье и резко оттянула назад. Червин.

Он притянул меня к себе, его губы почти коснулись уха, и он прошептал тихо, отрывисто, но так, что каждое слово, словно гвоздь, врезалось сквозь алкогольный туман прямо в сознание:

— Смотри в оба. Тут что-то не так. Не лезь в лоб, как вчера. Играй, выматывай. И помни: тут все, до единого, смотрят. Каждый твой чих.

Руку тут же отпустил, и его пальцы оставили на запястье легкие, белые от давления полосы. Он понимал, что остановить меня уже не может, но попытался дать последнее, самое важное предостережение.

Я кивнул. Потом развернулся, оттолкнулся от столба и пошел к месту, где канат был чуть-чуть ниже.

Взобрался на скрипящий настил, чувствуя, как дерево прогибается под моим весом, выровнялся и повернулся лицом к поджарому, уже ждущему меня Льву.

Он уже занял низкую, собранную стойку, когда готов как к атаке, так и к защите. На его лице не было ни улыбки, ни усмешки, только сосредоточенное, холодное внимание. Публика вокруг замерла в напряженном ожидании. Даже гул стих, остался только треск факелов и мое собственное, чуть учащенное дыхание.

Сигнал к началу прозвучал. Не формальный свист или удар в колокол, а просто один из бойцов у края ринга, уже захмелевший, громко рявкнул: «Давай, чего уставились!»

Мой противник рванулся вперед сразу, без раскачки, без пробных выпадов. Его движения были быстрыми, отточенными: серия коротких, хлестких прямых и боковых ударов, усиленных ровными, мощными потоками Духа, текущими по его Венам.

Кулаки свистели в воздухе, целясь в голову, в корпус, по ребрам. Стандартная агрессивная тактика натиска, чтобы заставить противника отступать, зажать его в углу, лишить пространства для маневра.

Я отступил на шаг, позволив первому прямому удару пройти в сантиметре от моего носа, почувствовав ветерок от него. Второй удар, боковой в живот, отвел в сторону предплечьем.

Удар был твердым, ощутимым. Но для моего тела, уже начавшего переплавляться на уровне Плоти Духа, он не представлял угрозы.

Я продолжил отступать, уворачиваясь скользящими движениями корпуса и перенаправляя последующие удары предплечьями и ладонями. Мозг, несмотря на давящий винный туман, работал четко, пусть и с задержкой.