Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 43

Он рассказывал о тонкостях контрактов, о работе с долгами и залогами, о том, как распознать фальшивые имперские рубли на вес, на звук и даже на запах, о легальных и полулегальных тонкостях обхода таможенных пошлин… Не как преступник, а как человек, знающий законы и их лазейки лучше иных сборщиков.

В его рассказах не было морализаторства или хвастовства, но была огромная практическая мудрость выживания в мире, где каждый хочет тебя обмануть. Мире, пока что мало знакомом, но в который мне, скорее всего, рано или поздно придется войти.

Я слушал, кивал, иногда задавал короткие уточняющие вопросы. Это было другое знание. Не про силу Духа и скорость кулака, не про общие правила поведения с людьми, а про силу ума, терпения и хитрости. И я понимал, что оно может быть не менее важным.

На пятый день, когда солнце уже клонилось к вершинам дальнего лесистого холма, мы снова не успели до намеченного ночлега. Марк, посовещавшись короткими фразами с Романом Романовичем и получив кивок от Ильи Алексеевича, приказал становиться лагерем на широкой, открытой заснеженной поляне, в доброй сотне саженей от кромки темного леса.

Работа закипела быстро, уже отработанными, привычными движениями. Снег на площадке для палаток расчистили лопатами, в самом центре поляны поставили в плотный круг все пять тяжелых телег с шелком — наш драгоценный, уязвимый груз, — создав из них неплохое импровизированное укрепление.

Снаружи этого круга, вплотную к колесам, поставили палатки для людей — десять небольших, низких, на троих-четверых каждая, входом внутрь круга. А уже по внешнему периметру, в двадцати-тридцати шагах от палаток, у самой границы света, разожгли шесть больших костров — не столько для тепла, сколько для света и отпугивания Зверей.

Пламя, пожирая сухие сучья и хворост, высоко взметнулось к черному звездному небу, осветив округу неровным, багрово-оранжевым заревом. Запах едкого дыма, смолистых сосновых веток и варящейся на скорую руку в большом котле похлебки смешался с чистым, колючим запахом снега и терпким ароматом лошадей, привязанных на временную коновязь рядом с телегами.

В обозе, помимо Ильи Алексеевича, было еще десять человек — пять кучеров и пять их помощников-охранников. Вместе с нашими восемнадцатью получалось почти тридцать ртов, которые нужно было накормить, и тридцать пар глаз, которые могли и должны были по очереди смотреть в темноту.

После быстрого ужина — той же густой похлебки с мясом и сухарями — люди, зевая и потягиваясь, быстро стали расходиться по палаткам. Мороз крепчал, звезды на черном бархате неба казались ледяными иглами, и завтра снова предстояло вставать затемно. Трое караульных на первую смену — один наш и двое обозных — заняли свои места у крайних костров, завернувшись в тулупы.

Я посидел у самого горячего костра еще несколько минут, наблюдая за яркими языками пламени. Привычное внутреннее беспокойство, тяга к движению, к проверке себя снова дали о себе знать — настойчиво и неотступно.

Сидеть в душной палатке, слушая храп соседей и копошась в узком спальнике, не хотелось категорически. Тело, отдохнувшее за день в седле, требовало работы, напряжения, подтверждения того, что оно все еще мое и все еще готово.

Я встал, отряхнул с колен снег, прошел мимо сидящего чуть вразвалочку у своего костра караульного и вышел за круг света в сизую, холодную мглу. Здесь, в полосе глубоких теней, было достаточно места и тишины.

Снял с плеча колун в его кожаном чехле, расстегнул ремешок, и холодный металл тускло блеснул в отсветах далекого пламени. Привычная, уверенная тяжесть легла в ладонь.

Пара часов работы в темноте и тишине. Чтобы не терять острое, животное чувство дистанции и баланса. Чтобы быть готовым, если эти тишина и тьма окажутся обманчивыми.

Колун в моей руке описал очередную медленную, контролируемую дугу, и я замер, удерживая его вес на вытянутой вперед руке, чувствуя, как под кожей напрягаются и перекатываются мышцы плеча, спины и живота.

В этот самый момент взгляд, бездумно блуждавший по темному горизонту, зацепился за движение. Не там, где должен был быть лес, — он чернел слева от нас, — а прямо перед нами, на расстоянии, которое я грубо оценил в километр, если не меньше, из более темной полосы редкого, низкого кустарника выползали, отделяясь от общего фона, фигуры.

Не звери. Люди. Они шли цепочкой, низко пригнувшись, но быстро. Их движения были резкими и торопливыми. Я бросил колун на снег, не убирая в чехол, и прищурился, активируя духовное зрение.

Ночной мир вспыхнул мягким разноцветным свечением. Их было больше двадцати. Я быстро пересчитал. Двадцать один, если точно. У большинства — упорядоченное, стабильное свечение Духовных Вен.

Но вот трое, шедших чуть впереди и в центре, светились иначе. Их свечение было плотнее, сконцентрированнее, не размазано по всему телу сеткой каналов, а сфокусировано в груди, пульсируя ровным, мощным светом.

Сердце Духа. Начальная стадия у всех троих, но это все же Сердце.

— Тревога! — мой голос прорвался тихим, но резким сигналом, нарушив ночную тишину и потрескивание костров. — С запада! Люди! Много! К оружию!

Я рванулся от края тьмы к центру лагеря, к палаткам. Первым, распахнув полог одним движением, выскочил Марк, уже натягивая на рубаху короткую кольчугу. За ним с хриплым ругательством выполз, протирая глаза, Роман Романович. Его волосы были всклокочены.

— Где? Что ты увидел? Сколько? — отрывисто, без предисловий спросил Марк, и его глаза впились в темноту в указанном мной направлении.

— Там, за полем, из-за той полосы кустов, — я указал рукой, не отводя взгляда. — Двадцать один человек. Быстро идут, теперь бегут.

Роман, щурясь и всматриваясь, смотрел в указанную сторону. Его лицо исказилось гримасой раздражения и недоверия.

— Ничего не вижу, черт возьми. Темнота кромешная. Ты панику на пустом месте разводишь, мальчишка. Или ночные тени, зайцев за людей принял. Успокойся.

— Они ускоряются, уже почти бегут, — сказал я ровно, не споря и не повышая голоса. Мое зрение не обманывало — цепочка фигур из рассыпного строя перешла в быстрый, низкий бег, видимо тоже услышав мой голос. Их светящиеся силуэты теперь неслись к нам по полю. — Смотрите внимательнее, не прямо, а чуть боковым зрением. На том участке снег почти стаял, они сливаются с землей.

Илья Алексеевич, вылезший из своей палатки и натягивающий тулуп, тревожно вглядывался в темноту, его опытный взгляд искал то, что не видно сразу.

— Я… вроде бы мельтешение какое-то вижу. Как будто земля шевелится…

— Вот! — резко, сдавленно сказал кто-то из наших бойцов, уже стоявший на ногах с пикой в руках. — Вон они, черти! Бегут! Вижу теперь!

Теперь их стало видно и обычным глазом. Темные, быстро растущие силуэты, отделяющиеся от общей черноты поля, как пятна на воде. Их было много, и они приближались стремительно. Сомнений не оставалось — это была целенаправленная, подготовленная атака.

По лагерю прокатилась волна сдержанной суеты. Бойцы хватали оружие, щиты, сбивались в заранее оговоренные группы, занимая позиции перед линией телег. Марк, уже сидя в седле на своем мерине, которого подвел ему Кузьмич, крикнул хриплым, командным голосом, перекрывая шум:

— В строй! Перед телегами, плотно! Не дать прорваться к шелку! Обозные — к лошадям, держать их, не дать распугать!

Я стоял рядом с ним, оценивая ситуацию и снова сканируя приближающуюся группу. Марк, закончив отдавать приказы, резко повернул голову ко мне, его взгляд был жестким.

— Саша, на коня! Быстро! Кузьмич, дай ему Алого!

Покачал головой. Мои глаза не отрывались от одного из трех ярких ядер Сердца, того, что светился чуть неровно.

— Нет. Ездить научился. Драться верхом, управлять конем в бою — нет. Сейчас не время учиться на ходу. Я буду драться на земле.

Марк хотел что-то сказать, возразить, его губы сжались, но он видел мою непоколебимость и понимал, что каждая секунда на счету. Так что лишь коротко, резко кивнул.