Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 49

Его широко раскрытые, остекленевшие глаза, в которых застыло последнее выражение — не страха, а чистого, детского непонимания. Его неуклюжая, искренняя благодарность, которую он выказывал так, как умел и как понимал. Его стремительный конец. Он бросился под лезвие. За меня.

Первой пришла мысль — острая, ядовитая, впивающаяся в мозг как заноза: я виноват. Он бросился под удар, потому что видел, что проигрываю. Потому что я оказался недостаточно силен, недостаточно умен, недостаточно быстр, чтобы справиться с противником на Сердце Духа самостоятельно, один на один.

Я дал обещание там, в волчьем логове, после смерти Звездного. Тихое, про себя. Больше никто. Никто не умрет из-за меня. Никто не умрет ради меня.

И вот, я нарушил его. Когда жизнь по-настоящему, серьезно проверила это обещание на прочность не в тренировочной схватке, а в настоящей, кровавой мясорубке.

Сжал кулаки, чувствуя, как коротко остриженные ногти впиваются в ладони. Гнев на себя был горячим, кипящим, но абсолютно бесполезным. Он ничего не менял.

И затем медленно, как просачивающаяся сквозь щели ледяная вода, пришло другое понимание, более холодное и трезвое. Проблема была не в сегодняшнем проигрыше, не в конкретной неудаче. Проблема была в самом обещании, которое я себе дал.

Оно было детским. Высокомерным до глупости. Я, мальчишка, возомнил, что смогу всех защитить. Что, став достаточно сильным, создам вокруг себя и близких такой непробиваемый, абсолютный щит, что сама смерть просто обойдет нас стороной.

Но я уже ввязался в игру, где ставки — человеческие жизни. Борьба за власть внутри банды Червина. Планы по вербовке бойцов и созданию в перспективе своего клана. Сам путь к мести за уничтоженные роды Пламеневых и Ясеневых.

Это все не благородное приключение. Это война. Пусть пока малая, локальная, но война. А на войне люди гибнут. Это неизбежность. И будут гибнуть те, кто пойдет за мной. Те, кто поверит в меня, в мою силу, в мои обещания.

Сева погиб не потому, что я был слаб в тот конкретный миг. Он погиб потому, что вообще оказался в этой ситуации, в этом ночном лагере, в этом отряде. Потому, что пошел в этот рискованный поход за шелком.

Предотвратить все смерти? Сделать так, чтобы никто и никогда из-за меня не пострадал? Это была красивая, но пустая мечта. Бред испуганного ребенка, который не хочет смотреть правде в глаза.

Я медленно выдохнул, и густой пар от дыхания смешался с едким, смолистым дымом костра, уносясь в черное небо. Чувство вины никуда не делось. Оно просто осело, превратилось в тяжелый, холодный ком в самой глубине желудка. Но поверх этого камня медленно и неумолимо начала выстраиваться новая, лишенная иллюзий мысль.

Если я не могу сделать так, чтобы никто не умирал — а это объективно невозможно в том мире, который я выбрал, — то могу сделать так, чтобы умирали как можно реже. Чтобы каждая смерть была не напрасной случайностью, а частью высокой цены за что-то действительно стоящее.

А для этого нужно перестать давать себе и другим пустые, невыполнимые обещания. Нужно перестать мечтать о щите. Нужно начать строить реальную силу.

Силу не для того, чтобы лично защитить каждого в одиночку, как герой из сказки. Силу, которая будет сама по себе таким устрашающим, неоспоримым фактом, что у потенциальных врагов просто отпадет желание поднимать руку на тех, кто находится под моим знаменем.

Силу клана. Не в смысле крови, а в смысле структуры. Силу авторитета, за которым стоят не только кулаки, но и закон. Или его подобие. Силу, которая будет держаться не на одних моих теле и воле, а на десятках, а потом и сотнях таких же сильных и преданных людей.

На экономическом влиянии, о котором говорил Илья Алексеевич, на контроле над территориями, на страхе перед возмездием, на уважении к порядку, который я установлю.

И первое, фундаментальное звено в этой цепи — я сам. Я все-таки должен стать настолько сильным лично, чтобы такие, как сегодняшний противник на начальном Сердце, даже в самом страшном сне не думали ко мне подойти с враждебными намерениями. Должен перерасти уровень простых бандитских разборок.

А потом — окружить себя стоящими людьми, выковать из них единый организм, чтобы любая попытка напасть на нас стала равносильна самоубийству для целой организации, а не для одного головореза.

Я оторвал взгляд от языков пламени и перевел его на темный, неясный силуэт телеги, где под грубым брезентом лежало то, что еще недавно было Севой. Потом посмотрел дальше, в ту сторону, в непроглядную темень, откуда пришли грабители.

Чувство вины осталось. Оно, наверное, останется навсегда. Но теперь к нему добавилось нечто иное — твердое как гранит решение.

Больше никаких обещаний себе о всеобщей защите. Просто буду делать. День за днем. Становиться сильнее. Обучаться. Собирать вокруг реальную силу, а не просто банду подручных. Выстраивать структуры. Чтобы следующий, кто посмотрит в сторону тех, кого я считаю своими, не просто пожалел об этом — чтобы он заплатил десятикратно.

Утро было серым, морозным и неестественно тихим, будто сама природа затаила дыхание после ночной резни. Мы свернули лагерь молча, без обычных утренних шуток и окриков. Тронулись в путь, растянувшись по дороге.

День прошел без каких-либо сложностей, хотя по указанию Марка вокруг обоза по сугробам шастал не один, а два разведчика верхом.

Опустилась ночь. Начался новый день. А потом еще один. Последний по изначальному плану. И, похоже, ему суждено было сбыться рано или поздно.

Оставшиеся километры до Мильска прошли в молчании. Более-менее развеявшиеся бойцы по мере приближения к городу и понимания того, что им придется общаться с родными убитых, снова понурились. И это настроение передалось всем.

Даже Илья Алексеевич, обычно такой словоохотливый, не рассказывал баек. Он сидел на своем коне, кутаясь в толстый бараний тулуп, и смотрел вперед, на ухабистую дорогу, пустыми, уставшими глазами. Лишь время от времени покрикивал на лошадей.

К полудню, когда мороз чуть ослабел и в небе появилось бледное, безжизненное пятно солнца, показались знакомые зубцы стен «родного» города. Ощущение было странным… Будто возвращаешься из другого, более жестокого и простого мира, где все решается силой и скоростью, обратно в этот каменный лабиринт со своими условными правилами и скрытыми ножами.

У восточных ворот, тех самых, через которые уезжали, нас остановил патруль городской стражи — трое в синих шинелях, с дубинами на поясах. Илья, тяжело вздохнув, слез с телеги, полез в свой потертый кожаный портфель за бумагами и кожаным кошельком.

Теперь, на виду у всех, внутри городских стен, уклоняться от пошлины на ввозимый товар было уже нельзя — это дало бы формальный повод для конфискации всего груза. Он отсчитал деньги — пачку хрустящих кредитных билетов, — стражник пробурчал что-то неразборчивое, осмотрел телеги и, заметив тела, просто отвел взгляд.

То ли это было в порядке вещей в городе, то ли ему было плевать на то, что происходит не в его вотчине. Он сверил печати на сопроводительных бумагах с каким-то своим списком и нехотя махнул рукой.

Мы провели обоз по знакомым, теперь шумным и людным улицам мимо лавок, трактиров, мастерских. Звуки города — грохот колес по булыжнику, крики разносчиков, звон колокольчика повозок на Духе — били по ушам после деревенской тишины дороги.

Дом купца Горохова оказался большим, двухэтажным, каменным, с кованой решеткой на окнах первого этажа и вывеской с позолотой. У ворот уже суетились приказчики.

Илья спрыгнул с телеги, обменялся с подошедшим Марком крепким, молчаливым рукопожатием, потом с Романом. Потом его взгляд нашел меня в толпе бойцов. Он кивнул, коротко и четко.

— Спасибо. За все. Если что — ты знаешь, где меня найти. Я в долгу.

Он развернулся и сразу пошел отдавать распоряжения по разгрузке. Его голос, ставший вдруг жестким и командным, зазвучал над двором. Наша работа была закончена.