Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 56

Я удивился, почувствовав легкий щелчок в сознании, сдвиг парадигмы. Такого поворота я не ожидал. Он не злился на отказ, не пытался давить или угрожать. Вместо этого… предлагал что‑то в ответ, как бы оплачивая мою «услугу» честности.

Но что? Просить что‑либо – значило снова ввязываться в его сети, пусть и на других, более тонких условиях. Создавать новую связь, новый долг.

Я несколько секунд молчал, пытаясь прочитать скрытый подтекст на его спокойном лице. Не нашел.

– Мне не нужно ничего конкретного, – ответил после взвешенной паузы, тщательно подбирая слова. – Ни денег, ни оружия, ни новых связей. Разве что… одна вещь. Нематериальная. Надежда. Просто надежда на то, что вы все‑таки прислушаетесь к тому, что я сказал. Хотя бы к части. И что вы не станете немедленно и безвозвратно отказывать в поддержке отцу. Он не так слаб и беспомощен, как может показаться со стороны. И не так уж бесполезен, даже в вашей большой игре. Он еще способен вести за собой людей, которые верят ему. И его слово, данное тем, кого он считает своими, для этих людей невероятно много значит. Таких людей… опытных, умеющих держать удар и держать слово, – не стоит просто так, с легким сердцем списывать со счетов. Они могут быть якорем, а не балластом.

Игорь смотрел на меня еще несколько долгих секунд, его лицо оставалось невыразительным. Потом он медленно, как бы нехотя, кивнул. Не согласие, а скорее констатация того, что мои слова были услышаны.

– Хорошо. Я подумаю над этим. Над всем, что ты сегодня сказал.

Его тон был абсолютно нейтральным, не обещающим ничего конкретного. Не «я сделаю», а «я подумаю». Но в контексте всего разговора, учитывая, кто он и что только что предлагал, это само по себе было больше, чем я мог ожидать.

Я кивнул в ответ – коротко, вежливо, больше не сказав ни слова. Слова были исчерпаны. Повернулся к двери, ощущая на затылке его неподвижный взгляд, дошел до массивной дубовой створки, взялся за холодную бронзовую ручку.

На мгновение задержался, ожидая оклика, нового предложения, угрозы.

Тишина.

Открыл дверь, вышел в теплый, освещенный лампами‑факелами коридор и мягко закрыл ее за собой, не хлопая. Спустился в общий зал, кивнул старику‑слуге, который провожал меня к Игорю, забрал и надел свой бекеш и вышел вон.

На улице было светло, часа два дня. Бледное, белесое пятно солнца висело низко над крышами, не давая тепла, – только скудный, рассеянный свет.

Уличный воздух ударил в лицо – резкий, холодный, но чистый, с кристальным запахом недавно выпавшего снега, жженого сахара с ближайшего лотка и хвои от разложенных для продажи вязанок еловых лап.

Я на секунду замер на пороге, делая глубокий, медленный вдох, стараясь физически вытолкнуть из легких и головы тяжелую атмосферу того разговора.

Слова, расчеты, скрытые угрозы и предложения – все это нужно было отложить. Отложить и запечатать в дальний угол сознания. Разобрать позже, в тишине и одиночестве, когда эмоции осядут. Не сейчас.

Я осмотрелся, впервые за долгое время просто наблюдая, а не оценивая обстановку на предмет угроз или путей отхода. Город готовился к Новому году, и делал он это иначе, совсем не так, как в деревне.

В селе это было просто, почти примитивно: на сам праздник – большое, шумное застолье для всей общины, похожее на то, что устраивали в честь прорыва Фаи.

Накануне – колядки, где молодежь и подростки бегали по дворам после заката, кричали выученные или тут же сочиненные прибаутки, стуча в ставни, выпрашивая угощение: пироги, лепешки, а если повезет – мясо или сало.

Дома изнутри не украшали – нечем и незачем. Улицы – тем более.

Меня на эти общие застолья никогда не звали. Максимум тетя Катя могла принести с общего стола пару остывших пирожков с капустой или кусок подсохшего кулича, кинув их на наш кухонный стол без единого слова, будто подавая милостыню. Праздник был где‑то там, за стенами нашей избы – шумный, яркий, пахнущий медом и жареным мясом, и он всегда оставался чужим.

Здесь, в Мильске, все было иначе. И масштабнее, и осознаннее.

На всем протяжении улиц, висели треугольные флажки, сшитые из дешевой, но яркой ткани: красной, синей, желтой. Они были растянуты на веревках между фонарными столбами, хлопали на ветру, как стаи пестрых птиц.

На окнах дорогих магазинов и богатых каменных домов мерцали гирлянды из маленьких масляных лампочек. Их огоньки, защищенные тонкими стеклянными колпачками, мигали желтым и оранжевым светом даже днем, создавая призрачное, теплое сияние.

Двери и ставни были разрисованы витиеватыми, порой неумелыми узорами красной и зеленой краской – стилизованные ели, многолучевые звезды, зимние птицы с пушистыми хвостами.

Повсюду лепилась мишура: сверкающая на бледном солнце оловянная фольга, нарезанная тонкой бахромой, болталась на ветру с тихим шелестом, похожим на шепот.

Даже серую, утоптанную мостовую кое‑где, особенно перед лавками, посыпали толченым мелом или известкой, чтобы она сверкала белизной, словно покрытая инеем.

Все это выглядело… нарядно, даже сказочно. И от этого – чуждо и одновременно притягательно.

Будто суровый грязный город нарядился в единственный, слишком пестрый и тесный наряд, чтобы доказать самому себе, что он может быть не только камнем, грязью, потом и бесконечной борьбой за выживание. Что в нем есть место чему‑то легкому, бессмысленному и красивому.

И в этот момент, глядя на эти мишуру и огоньки, я осознал простой, ошеломительный факт.

Я был свободен.

Мысль пронзила наконец толстый слой усталости после секундного напряжения, как луч солнца сквозь щель в ставне.

Розыск сняли. Листы с моим, пусть и плохо нарисованным лицом исчезли со стен и ворот. Никто не схватит меня за плечо или за воротник посреди этой толчеи. Меня не поведут в участок, не бросят в каменный мешок.

А еще я был свободен и в более глобальном смысле. Не было тети Кати, контролирующей каждый мой шаг, не было Феди, который мог подкараулить за углом и дать под дых ни с того ни с сего. Не было огорода и поля, где я должен был пахать до седьмого пота, потому что мне так сказали.

Понятно, что и сейчас у меня были обязательства, планы, цели. Но все это я установил для себя сам. Никто ничего не потеряет, если я про это все забуду. Хотя бы ненадолго.

Я мог просто идти. Куда угодно. Стоять, смотреть, покупать леденцы. Без оглядки.

Последние несколько дней с момента возвращения из того рокового рейса, после похорон Севы и двух других бойцов, мы с Гришкой отсиживались на съемной квартире у одного из верных Червину бойцов в атмосфере тягучего, давящего ожидания.

Не выходили на улицу без крайней нужды. Ожидали, что в любую минуту в дверь вломится стража. Это постоянное, фоновое напряжение, теперь отпустило, ослабло, оставив после себя странную, звенящую пустоту в груди и в распорядке дня, которую срочно нужно было чем‑то заполнить.

Делом. Или бездельем.

С непривычной легкостью я решил, что сегодня, вот прямо сейчас, устрою себе выходной. Остаток этого дня – мой. Не Червина, не банды, не Ратникова, не Игоря Буранова. Мой.

Свернул с тихой, вычищенной улицы дорогих ресторанов на более широкую и оживленную, ведущую к центральной площади.

Народу было много – гуще, чем в обычный день. Горожане, завершив утренние и дневные дела, не спешили по домам. Они толпились у лотков с праздничным товаром, рассматривали украшения на витринах, смеялись, перебрасывались шутками.

Дети в тулупах и валенках носились между ног взрослых, размахивая деревянными трещотками, которые производили оглушительный, радостный треск.

На небольшом свободном пятаке выступали скоморохи. Двое мужчин в пестрых, нарочито рваных и заплатанных кафтанах жонглировали раскрашенными в яркие цвета деревянными булавами, подбрасывая их высоко в бледное небо.

Третий, самый тощий, с лицом, изрезанным морщинами‑улыбками, бил в бубен и выкрикивал нараспев шуточные, похабные куплеты про жадных купцов, глупых стражников и жен‑пустомель. Вокруг них стоял полукруг зевак: кто‑то ухмылялся, кто‑то смущенно отворачивался, а самые щедрые или самые пьяные подбрасывали в валявшуюся у ног артистов поношенную шапку медяки, которые звякали при падении.