Пламенев. Книга 3-7 (СИ) - Карелин Сергей Витальевич - Страница 58

Мне она в эту секунду почему‑то понравилась. Приятное, чистое лицо, честная, немедленная реакция. Никакой игры, никаких масок.

И я же устроил сегодня выходной. Можно позволить себе и просто пообщаться. Без последствий, без целей.

– Здесь, честно говоря, стало не очень приятно, – сказал я, кивнув в сторону артиста, которого уже поддерживали под руки и уводили за угол, к фургону. – И пахнет уже не праздником. Может, просто уйдем отсюда?

Она снова покраснела, но уже не так густо, оглянулась на пятно крови, содрогнулась и быстро, облегченно кивнула.

– Да, давайте. Пожалуйста.

Мы ушли от шумной, откатывающейся толпы, свернули в соседний узкий переулок, где было тихо и пусто. Снег здесь не расчищали, и он хрустел под сапогами.

Девушка шла рядом, на полшага сзади, сначала молча, сжимая края рукавов своего пестрого бурнуса, и я слышал ее учащенное, сбивчивое дыхание. Потом, видимо, чтобы разрядить неловкость, которая навалилась после того инцидента у плеча, она вдруг начала говорить. И говорила почти без остановки, как будто давно не с кем было по‑человечески, просто так, поболтать.

– Меня Аней зовут. Анна, но все Аня. Мы тут недалеко живем, папина лавка на Торговой, скобяной товар – гвозди, петли, замки, всякое такое…

– Я в школе городской училась, пять классов отходила, читать‑писать умею, считать тоже неплохо. Папа говорит, для девушки, которой лавку оставлять, этого хватит, но все равно настаивает, чтобы я продолжала учиться сама…

– В лавке помогаю: товар принимаю, когда подвозят, деньги считаю, покупателей обслуживаю, если папа на складе. Сегодня отпустил. Говорит, гуляй, праздник же, один день проживем и без тебя. А то я все время в лавке да дома, как в клетке…

– Мама у меня, когда я маленькая была, от чахотки умерла. Папа один меня поднял, не женился больше. Сейчас тетка с нами живет, сестра папина. У нее двое сыновей, они подмастерьями у кузнеца на Сенной работают, дома только ночуют…

Она вываливала факты своей жизни один за другим, будто перебирала и осматривала скромные сокровища, торопясь показать их, пока слушатель не потерял интерес. Говорила быстро, немного сбивчиво, иногда заплетаясь в предложениях, поправляя себя.

Я в основном молчал, просто шел рядом, изредка кивал, чтобы показать, что слушаю, и задавал короткие вопросы: «Давно лавка работает?», «А сыновьям тетки сколько лет, работать уже могут?». Редко говорил сам, отвечая на ее немногочисленные вопросы. Этого хватало, чтобы поток ее слов продолжался, обретая форму.

Мне было… непривычно и приятно. Не потому, что она говорила что‑то важное или по‑настоящему интересное, а потому, что это был просто разговор. Без подтекста, без скрытых угроз или оценок, без необходимости каждую секунду высчитывать, что можно сказать, а что нет.

Она не знала, кто я. Не знала про Червина, про банду, про пилюли, про то, сколько крови на моих руках, сколько ответственности. Для нее я был просто случайным парнем, который оказался рядом в момент, когда стало страшно, и не оттолкнул.

Мы вышли на более оживленную, но не центральную улицу, где еще работали лоточники. Я увидел знакомый с утра лоток, где продавали пироги – большие, румяные, прямо из переносной печки, от которой валил густой, слюнявящий пар.

Купил два: один с мясом и луком, другой с капустой и яйцом. Отдал Ане на выбор. Она смутилась, покраснела, пробормотала что‑то про «не надо», но в конце концов взяла пирог с капустой – бережно, двумя руками.

Пошли дальше, откусывая от горячего, жирного теста, которое обжигало губы. Пирог был простой, грубый, на сале, но сытный и хорошо согревающий изнутри.

Аня с набитым ртом, осторожно жуя, продолжала рассказывать. Про соседку‑портниху, которая вечно сплетничает и все про всех знает, про их рыжего кота Мурзика, который ворует колбасу прямо с прилавка, про то, как папа когда‑то учил ее на глаз отличать хороший, каленый гвоздь от пережженного, который в доске согнется.

Ее мир был маленьким и понятным, ограниченным лавкой, домом в два этажа и несколькими знакомыми улицами. И в нем были свои заботы и мелкие драмы, но не было той всепоглощающей, ежедневной жестокости и борьбы не на жизнь, а на смерть, к которой я уже успел привыкнуть как к норме.

Я слушал, кивал, смотрел на украшенные гирляндами окна, на прохожих, несущих домой свертки и елки, и чувствовал странное, почти забытое ощущение – простую, ни к чему не обязывающую легкость. Как будто с плеч на время сняли тяжелый, невидимый плащ.

В конце концов, после нескольких поворотов, мы вышли на неширокую, немощеную улицу, застроенную в основном двухэтажными домами, где внизу были магазинчики и мастерские, а наверху – жилье.

Один из магазинов в середине улицы имел скромную, потертую временем и непогодой вывеску с плохо читаемыми буквами: «Скобяные товары. Т. Котов». Ставни на окнах первого этажа были уже плотно закрыты, за деревянными, обитыми железом дверями – глухая темнота.

– Вот, – сказала Аня, останавливаясь и указывая подбородком на лавку. – Мы здесь живем. Наверху. Спасибо… что проводил. И за пирог. Очень вкусный.

– Не за что, – ответил я. – Мне было интересно послушать.

Мы постояли в неловком, затянувшемся молчании. Фонарь через дорогу отбрасывал на ее лицо неровный желтый свет, делая тени от ресниц длинными. Веснушки на носу и щеках стали в этом свете заметнее, золотистыми точками.

– Как Новый год отмечать будете? – спросил я, чтобы продлить разговор еще на минуту, отдалить момент расставания.

– Дома. С папой, теткой и ее мальчишками. Поужинаем, папа, может, немного вина выпьет, тетка расчувствуется, начнет вспоминать молодость. Как обычно. А ты?

Я не стал объяснять, что у меня в этом городе нет «дома» в общепринятом понимании, что мой «праздник», если он и будет, пройдет, скорее всего, в «Косолапом мишке» среди бойцов банды, что, без сомнения, будет очень весело и даже, возможно, душевно, но до какой‑то особой атмосферы там будет очень далеко.

– Еще не решил, – сказал, пожимая плечами. – Но в центре, на площади, говорят, после полуночи народные гуляния будут. С музыкой, может с фейерверками. Хотел сходить посмотреть.

Ее серые глаза при этих словах блеснули мгновенным, живым интересом, но тут же потухли.

– Я слышала! Папа говорит, там всегда давка и одни пьяные – опасно и девушке одной нечего делать.

– Может, и так, – согласился я. – Но если не одной, а с кем‑то, то, наверное, не так страшно.

Она поняла намек, снова покраснела, но на этот раз в уголках ее губ дрогнула, а потом расплылась легкая, смущенная улыбка.

– Ты… предлагаешь?

– Если хочешь. Я могу за тобой зайти. После того как ты со своей семьей встретишь Новый год, поужинаешь. Где‑нибудь в час ночи.

Она задумалась, прикусила нижнюю губу, глядя куда‑то мимо меня, на темное окно своей лавки. Потом кивнула – быстро, будто боялась, что передумает.

– Ладно. Тогда в час.

– Договорились, – я тоже кивнул. – В час ночи я буду здесь, у лавки.

Аня еще раз кивнула, и в ее глазах теперь смешались и волнение, и страх, и предвкушение. Потом, явно неожиданно для себя, она протянула мне руку в грубой рукавице. Я пожал ее.

– Тогда… до встречи, – сказала она, и ее голос прозвучал тверже.

– До встречи, Аня.

Она развернулась и, не оглядываясь, почти побежала к узкой, неприметной калитке в стене рядом с лавкой, ведущей, вероятно, в темный проулок и дальше – во внутренний двор. Калитка скрипнула и захлопнулась за ней.

Я постоял еще немного, глядя на темную вывеску, слушая, как вдалеке гудят праздничные улицы. И было странно, почти нереально, но от этого лишь приятнее, что кто‑то в этом огромном, холодном и опасном городе теперь ждал встречи со мной. Не из‑за долга, не ради выгоды, не из страха или подчинения. А просто так.

Я дошел до квартиры Червина, поднялся по темной немытой лестнице, где пахло пылью и влажным камнем, отпер тяжелую дверь. Внутри было холодно, как в погребе, и абсолютно тихо – только собственное дыхание и отдаленный гул города за окнами.