Мастер Алгоритмов. Книга 0.1 (СИ) - Петровский Виктор Эдуардович - Страница 42

Глава 12.0

Прошел почти месяц с того дня, как я очнулся в чужом, изрядно потрепанном теле. Месяц, пролетевший как один насыщенный миг, но вместивший в себя столько событий, сколько у иного человека не случается и за год.

Каждый день, глядя в зеркало, я вел безмолвный диалог с отражением. Незнакомец в нем менялся. Мешки под глазами, казавшиеся неизменным атрибутом этого лица, почти исчезли. Нездоровая одутловатость, следствие многолетнего алкогольного марафона, уступила место более четким очертаниям скул. Во взгляде, раньше тусклом и апатичном, теперь горела деловая, сосредоточенная искра — мое нормальное состояние из прошлой жизни.

Тело тоже менялось. Я чувствовал это не столько в зеркале, сколько в каждом движении. Утренняя легкость вместо привычной тяжести, возросшая выносливость, почти забытое ощущение мышечного тонуса. Это был уже не совсем Дмитрий Волконский, но еще и не до конца Дмитрий Волков. Переходная модель, существующая на стыке двух совершенно разных людей. И эта бета-версия начинала мне нравиться.

По работе дела тоже двигались уверенно. За этот месяц наш исследовательский проект по очистке магических проводников совершил гигантский скачок — от безумной идеи, высказанной пьяницей-чиновником, до первых вполне ощутимых результатов.

Добыть необходимые нам образцы старой, «забитой» проводки оказалось на удивление просто, и ключевую роль в этом сыграл князь Милорадович. Я, честно говоря, готовился бодаться с бюрократической системой, несколько дней угробить на это дело, но нет. Вместо этого князь, выслушав мою просьбу, просто снял трубку рабочего телефона и набрал номер. По памяти.

— Иван Захарович, доброго дня, — его голос был спокоен, но в нем звучали нотки металла. — Милорадович беспокоит. Мне нужны ваши специалисты для содействия в одном важном проекте. Да, для нужд Министерства. Нужно будет произвести демонтаж проводки в домах под снос на Промышленной. Обеспечьте моим людям полный доступ и содействие. Да, это распоряжение. Благодарю.

Вот так просто. Один звонок — и все препоны, которые могли бы тормозить нас неделями, исчезли. Когда он говорил со мной после, я услышал в его голосе нечто большее, чем просто одобрение работы подчиненного. В нем сквозило теплое, почти отцовское участие. Он словно радовался не столько за непутевого чиновника, который вдруг взялся за ум, сколько за сына своего погибшего друга, который наконец-то перестал позорить фамилию.

Первые образцы проводки были в лаборатории на следующий же день. И с тех пор их поступало больше.

Команда, сплотившаяся вокруг проекта, слаженно работала, и я с удивлением понимал, что впервые за долгое время получаю удовольствие не только от результата, но и от самого процесса.

Илья и Мария были его сердцем. Илья, казалось, был готов дневать и ночевать в лаборатории. Его руки, вечно в каких-то смазках и технических жидкостях, творили настоящие чудеса. Он мог из старого измерителя и пары кристаллов со списанного оборудования собрать прибор, который по точности не уступал дорогим столичным аналогам. Его техническая интуиция была поразительной, и он с мальчишеским восторгом впитывал мой системный подход, находя в моих сухих схемах настоящую поэзию.

— Так это же как… Как рецепт борща! — воскликнул он однажды, когда я набросал на доске блок-схему процесса калибровки. — Сначала свеклу варим, потом пассировку делаем… Только у нас вместо овощей — частота и модуляция! Гениально!

Илья был сыном этого умирающего города. Всю жизнь он работал на загибающихся предприятиях, латая старое и зная, что его талант пропадает понапрасну. И не жаловался. Такие никогда не жалуются. А сейчас у него впервые появился шанс не просто починить что-то, а создать технологию, которая могла спасти Каменоград. Эта надежда делала его энергию практически неиссякаемой.

Мария стала нашим ангелом-хранителем и, по совместительству, операционным директором. Она взяла на себя всю бумажную работу, с виртуозностью дирижера управляя потоками служебных записок, отчетов и заявок. Она была нашим щитом, отражавшим все попытки других отделов втянуть нас в бессмысленную бюрократическую переписку. И, конечно, она обеспечивала нас бесперебойными поставками горячего, крепкого кофе, который стал топливом для наших бесконечных мозговых штурмов. Кто бы ожидал такого от простой министерской секретарши? Честно скажу, не я.

Но я видел, как меняется и она. Из скромной, пусть и исполнительной секретарши она на глазах превращалась в уверенного администратора. Она уже не просто передавала бумаги, а начала предугадывать проблемы, находить нужных людей, мягко, но настойчиво «продавливать» наши запросы через другие отделы.

Мария расцветала, чувствуя свою незаменимость и значимость, и я был уверен, что преданность проекту коренится не только в личной симпатии, но и в гордости за то, что она стала частью чего-то по-настоящему важного.

Вот, что бывает, если людям дать стоящее усилий дело. Раскрываются таланты, о которых и они сами никогда не подозревали.

А Василиса… Василиса оставалась холодной, как вчерашний суп из холодильника, и серьезной, как кирзовый сапог. Ее отношение ко мне не потеплело ни на градус, но в работу она ушла с головой.

Она была мозгом проекта и его теоретическим ядром, который мог часами сидеть над древними фолиантами, а потом выдать формулу, которая переворачивала наши представления о природе магических отложений. Мой «айтишный» подход она по-прежнему считала ересью, но как рабочую гипотезу, пусть и со скрипом, приняла.

— Ваши «алгоритмы», Дмитрий Сергеевич, — говорила она, цедя слова, — это грубый, ремесленный подход. Магия — это искусство, а не набор инструкций. Но, должна признать, в решении утилитарных задач этот ваш «инженерный» метод показывает, скажем так, некоторую эффективность.

Наблюдая за ней, я все яснее видел корень нашего конфликта. Он лежал не в споре «интуиции» и «логики». Все было одновременно и проще, и сложнее. Она ненавидела Волконского. Не абстрактного чиновника, а конкретного живого человека, которого считала ленивым коррумпированным ничтожеством. Ее собственный подход к магии был строго научным, но в жестких рамках принятой доктрины.

И когда я, в теле этого презираемого ею существа, предлагал выйти за эти рамки, это било сразу по двум ее устоям: во-первых, это была ересь с точки зрения академической науки. Во-вторых, что еще хуже, эту ересь нес Волконский.

Признать мою правоту означало бы для нее немыслимое: что эта ленивая свинья не только оказалась способна на разумную догадку, но и в чем-то превзошла ее, магистра прикладной магии.

Однако работа постепенно шла дальше.

Путь к успеху был усеян ошибками и провалами. Мы перепробовали десятки вариантов рассеивающих чар. Одни были слишком слабыми — эффект от них был сравним с попыткой отмыть вековую грязь влажной салфеткой.

Другие, наоборот, были слишком агрессивными. Я до сих пор помню, как один из образцов проводки после нашей обработки не просто очистился, а начал медленно рассыпаться в пыль, испуская едкий фиолетовый дымок.

В другой раз обработанный кабель начал издавать тонкий высокий звон, от которого ломило зубы. Мы едва успели заглушить его специальными чарами, пока вся лаборатория не превратилась в пыточную камеру.

Но каждая неудача давала бесценные данные. Методично, шаг за шагом мы отсекали нерабочие гипотезы. Василиса строила теоретические модели, я переводил их в блок-схемы и алгоритмы, а Илья создавал оборудование для точной реализации наших идей.

Прорыв случился в одну из долгих промозглых сред, когда казалось, что бесконечные эксперименты окончательно завели нас в тупик.

Мы все были на пределе. Илья клевал носом над своими приборами, Василиса выглядела еще более бледной и строгой, чем обычно, а я уже в сотый раз перерисовывал на доске одну и ту же блок-схему, пытаясь найти в ней изъян. Именно в этот момент Василиса, оторвавшись от очередного манускрипта, произнесла: