Мылодрама, или Феникс, восставший из пены (СИ) - Амеличева Елена - Страница 28

Воздух вокруг нас словно загустел и застыл, перестав вибрировать от жужжания насекомых. Демон. Вот откуда его нечеловеческая, звериная сила, его почти мистическое знание трав и ядов, его пронзительный, видящий в полной темноте взгляд. Вот почему он всегда был одиноким волком, дичком, сторонившимся людей, как огня.

— Я скрывался всю жизнь, — продолжил Лис, все так же не в силах поднять на меня глаза. — Не хотел принадлежать ни к их миру — жестокому, полному интриг и жажды власти, ни к миру людей. Люди… они боятся и ненавидят то, чего не понимают. А его мир… он беспощаден. Я выбрал тень. Одиночество. Пока… пока не встретил тебя.

Он наконец повернул ко мне лицо, и в его глазах была такая обнаженная уязвимость, такая детская, незащищенная надежда и страх, что мое собственное сердце сжалось от острой, щемящей боли за него.

— И теперь я боюсь, — прошептал, и в голосе звенела отчаянная, неподдельная искренность. — Что ты увидишь во мне чудовище. Нелюдя. Что отвернешься. И это… это будет хуже, чем все годы одиночества, вместе взятые.

Глава 41

Поцелуй

Я не сказала ни слова. Не бросилась его утешать громкими фразами. Я просто подошла к нему ближе, встала на цыпочки и положила свою ладонь на его щеку. Его кожа под моими пальцами была горячей, почти обжигающей, как раскаленный камень на солнцепеке.

— Глупыш, — тихо, нежно, сказала, глядя прямо в его темные, полные немого вопроса глаза. — Я уже видела твое сердце. Оно не демоническое. Оно — твое. Честное, верное, упрямое и… прекрасное. И мне больше ничего не нужно.

Что-то дрогнуло в его лице, сломалось и рассыпалось. Напряжение, сковывавшее его плечи, ушло, сменяясь потрясенным изумлением, а затем — таким всепоглощающим, таким глубоким облегчением, что он, кажется, едва устоял на ногах.

Лис наклонился, закрыл глаза и прижал свой горячий лоб к моему, и мы стояли так, на краю света, под безмятежный щебет птиц и убаюкивающий шелест листвы, и вся вселенная в тот миг состояла лишь из синхронного, громкого биения наших двух сердец, сливавшихся в один ритм.

— Спасибо, — выдохнул, и его дыхание было теплым, сладким ветерком на моих губах.

И тогда он поцеловал меня.

Первое прикосновение его губ был робким, почти невесомым — вопрошающим, проверяющим. Он замер, давая мне время отстраниться. Но я не отстранилась. Наоборот, ответила на его неуверенное движение, чуть сильнее прижавшись к нему.

Этот едва заметный ответ стал для него сигналом. Его губы стали увереннее, горячее. Я почувствовала вкус дождя и что-то еще — вкус дикого меда и мяты. Потом его руки обвили мою талию, прижимая так крепко, что я чувствовала каждое биение его сердца. Поцелуй изменился — робость испарилась, сменившись страстью и требовательностью. В нем была вся его ярость и вся скрываемая нежность. Это был поцелуй-клятва, стиравший границы между нами.

Когда мы разомкнули объятия, мир вокруг казался другим — более ярким, более живым.

— Вот кто ты есть, — прошептала, касаясь его губ кончиками пальцев. — Мой демон!

— Твой, — просто подтвердил он.

И в этот самый момент, хрупкий и совершенный, с тропы позади нас донесся испуганный, пронзительный визг. Мы резко, как по команде, обернулись. Из-за поворота, спотыкаясь и задыхаясь, бежала Аленка. А за ней, уже настигая, гнались двое герцогских солдат. Один из них, длиннорукий и вертлявый, уже почти настиг ее, его корявая рука тянулась, чтобы схватить ее за тонкую, летящую по ветру косу.

Я увидела, как преобразилось лицо Лиса. Вся нежность, вся обретенная уязвимость исчезли, испарились, сменившись холодной, абсолютной, первобытной яростью. Его глаза, только что такие беззащитные, вспыхнули алым, демоническим огнем, и в воздухе вдруг запахло грозой, серой и раскаленным докрасна металлом. Он не крикнул. Он издал низкий, гортанный, животный рык, от которого задрожала земля под ногами и с сосен посыпались шишки.

— Не трогай ее, — прозвучал голос, но это был уже не его человеческий голос. Это был голос самой горы, древний, многослойный, полный неумолимой мощи и угрозы.

Солдаты замерли на месте, как вкопанные, пораженные не столько звуком, сколько тем, что они увидели. Лис сделал один-единственный шаг вперед, и его тень на скале вдруг стала больше, исказилась, обретя смутные, но недвусмысленные очертания чего-то дикого, рогатого и бесконечно опасного.

Он не прикоснулся к ним. Не сделал ни одного жеста. Просто посмотрел на них своим горящим алым взглядом. И этого оказалось более чем достаточно. Солдаты с вскриками чистого, животного ужаса бросились прочь, спотыкаясь, падая и оставляя на тропе свои шляпы и копья.

Лис стоял, тяжело и хрипло дыша, его глаза медленно гасли, возвращаясь к своему привычному темно-карему цвету. Он обернулся ко мне, и в его взгляде снова, как проклятие, вспыхнула та самая неуверенность и вопрос.

— Вот… кто я есть на самом деле. Что я могу. Что во мне течет.

Аленка, вся дрожа, как осиновый лист, подбежала ко мне и вцепилась в мое платье, пряча лицо в складках ткани. Я обняла ее одной рукой, прижимая к себе, а другую — ту самую, что только что касалась его лица, протянула к Лису.

— Вот кто ты есть, — повторила его слова, но наполнила их совсем иным, безоговорочно принимающим смыслом. — Тот, кто защищает тех, кто ему дорог. Кто встает на сторону слабых. И мне, честное слово, совершенно все равно, какие рога у твоей тени. Главное, что у тебя внутри. А внутри у тебя — все то же упрямое, честное и любящее сердце моего Лиса.

Он медленно, словно все еще боясь спугнуть это хрупкое чудо — принятие, взял мою руку. Его пальцы, сильные и надежные, сомкнулись вокруг моих, и в их пожатии была вся клятва, которую он не мог произнести вслух.

— Значит… значит, ты не боишься меня? — тихо спросил, и в голосе снова прозвучала та самая, раздирающая душу надежда.

— Боюсь, — честно призналась, глядя ему прямо в глаза. — Но не тебя. Ни капли. Я боюсь потерять тебя. Боюсь, что этот мир, или тот, или твое собственное упрямство отнимут тебя у меня. Вот чего я боюсь.

И в этот самый миг, словно сама природа давала свое благословение нашему странному союзу, с неба упали первые тяжелые, увесистые капли долгожданного дождя. Они забарабанили по листьям, смывая дорожную пыль, страх и остатки недоверия, наполняя воздух свежим, чистым, пьянящим запахом влажной земли, омытой грозой и надеждой.

Глава 42

Ярмарка

Мы побежали к замку, смеясь, как сумасшедшие, под проливным, теплым дождем, и Аленка визжала от восторга, подпрыгивая в лужах, а Лис крепко, как якорь, держал мою руку, и его ладонь была уже не обжигающей, а просто теплой, самой что ни на есть человеческой теплой.

Его тайна, этот тяжелый крест, был раскрыт, и вместо пропасти отчуждения между нами она стала еще одним, самым прочным мостом. Мостом, ведущим из вечного одиночества — в любовь. Такую же дикую, первозданную и сильную, как он сам.

А где-то впереди, на крыльце замка, под надежным навесом, нас уже поджидала Бестия. Она сидела в своей королевской позе и с выражением глубочайшего, неподдельного упрека на усатой морде вылизывала переднюю лапу.

Ее взгляд, полный кошачьего презрения к человеческой неразумности, ясно говорил: «Опять промокли, как несерьезные, непрактичные двуногие. А ведь могли бы сидеть дома, в тепле, сухости и комфорте, и заниматься по-настоящему важными делами — например, чесать мне за ухом или наполнять мою миску».

Губернская ярмарка обрушилась на нас какофонией жизни. Воздух не просто дрожал — он вибрировал, гудел живым организмом, где переплелись мычание скота, пронзительный свист пастухов, звенящий хор колокольчиков и гул сотен голосов, сливавшихся в единый шумовый ковер.

Десятки ароматов вели свою невидимую битву: дразнящий запах жареного миндаля и коричных лепешек боролся с терпким духом кожи, кисловатым дыханием скота и пудровым флером дорогих духов знатных дам. Солнце заливало эту пеструю мозаику палаток густым, тягучим сиропом, в котором золотистая пыль танцевала в ленивых столбах света.