Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 20

С водой тоже пришлось наладить целую науку. Пить сырую из разливов я не рисковал. Может, и пронесло бы, а может, и не только пронесло бы. Поэтому каждый день кипятил. Использовал всё, во что можно воду налить. Флягу, банки из-под консервов, полую ручку запасного весла, черпак от лодки. Под навесом у меня уже стоял почти стратегический запас, и я на него поглядывал с куда большим уважением, чем раньше на бутылку водки.

Бывало, вечером сидишь под навесом, в котелке булькает уха, на столе из паруса лежат снасти, рядом сушится рыба, в кустах спрятана лодка, над водой тянет прохладой — и я невольно усмехался. Кто бы мне неделю назад сказал, что я буду радоваться карасю и варёной картошке, как ребёнок подарку, я бы ему покрутил пальцем у виска. А теперь ничего. Привык. Даже втянулся.

Иногда, правда, накатывало. Смотришь на последнюю картофелину и думаешь:

— Ну всё, подруга. Ты держалась достойно. Завтра твой звёздный час. Потом останутся только рыбы, ягоды и мои светлые воспоминания о котлетах.

И от этой мысли самому становилось смешно. Потому что, если честно, жил я тут не так уж плохо. Да, без хлеба, без нормальной кровати и крыши над головой, без магазина под боком и без людей. Зато и без ментов, без братвы, без отцовской рожи и без всей той грязи, в которой я до этого крутился. Тут всё было честно. Хочешь жрать — вставай и добывай. Хочешь тепла — руби, таскай, суши. Хочешь жить — думай головой. А с этим у меня, слава богу, пока ещё было не совсем плохо.

Однажды днём я как раз выбрался с островка за ягодой. Не от хорошей жизни, конечно. Просто на соседних кочках и островках ежевики было побольше, чем у меня под боком, а разнообразие в питании я теперь уважал почти как дедушку Ленина. После недели на рыбе начинаешь смотреть даже на кислую ягоду с такой нежностью, будто это не ежевика, а коробка конфет «Ассорти».

День стоял жаркий, тихий. Солнце висело высоко, вода в протоках лениво поблёскивала, а камыши почти не шевелились. Я переправился на маленький островок напротив, приткнул лодку в тени кустов и полез по сухим буграм, высматривая тёмные ягоды. Ежевика тут росла вперемешку с колючками, будто специально проверяла, насколько сильно человек хочет витаминов. Через десять минут руки у меня уже были исцарапаны, а в кружке на донышке болталось жалкое количество добычи.

— Да уж, — буркнул я, раздвигая ветки. — Если так пойдёт, к вечеру наберу ровно на один зуб. И то если не слишком большой.

Солнце припекало в затылок. Где-то в траве стрекотали кузнечики. Над водой лениво тянула круги стрекоза. Вокруг была такая тишина, что я даже начал думать, не зря ли вообще выбрался — проще было дома, то есть на своём острове, посидеть с удочкой и не изображать из себя лесного сборщика даров природы.

Я как раз нагнулся за особенно жирной кистью ежевики, когда услышал звук.

Сначала не понял. Где-то далеко, за стеной камыша, будто кто-то коротко рыкнул. Потом ещё раз. И ещё. Низкий, знакомый, мерзкий звук, от которого внутри всё сразу подобралось.

Лодочный мотор.

Я выпрямился так резко, что чуть не уколол глаз веткой. Несколько секунд стоял, не дыша, вслушиваясь. Ошибки быть не могло. Это был не ветер, не птица, не какой-нибудь треск в камышах. Мотор. Причём не слабенький, а нормальный, уверенный. Где-то неподалёку шёл катер или дюралька с подвесником.

У меня всё внутри сразу неприятно похолодело. Первой мыслью было: всё. Нашли. И тут же вторая, уже злее: да с чего бы? Кто меня тут найдёт? Это не милиция по мою душу с картой разливов ходит, а, скорее всего, какие-нибудь рыбаки или охотники. Но легче от этого не стало. Случайный человек в таких местах иногда опаснее целой облавы. Один увидел, второй запомнил, третий потом где-нибудь за бутылкой вспомнил: «А я, кстати, в разливах мужика видел. Живёт, как леший на кочке». И всё. Пошла молва.

Мотор тем временем стал громче. Шёл он не по большому рукаву, а где-то ближе. Не прямо сюда, но и не так чтобы совсем далеко. По звуку — то прибавит, то сбросит. Значит, маневрируют между протоками, ищут проход или место для стоянки.

Я быстро пригнулся и почти на корточках перебрался к краю островка, откуда сквозь кусты можно было видеть воду. Осторожно раздвинул ветки двумя пальцами и замер.

Сначала ничего. Только блеск воды между камышом. Потом мелькнуло что-то светлое. Нос лодки. За ним ещё. И через пару секунд я уже видел её целиком — длинная, алюминиевая, с мотором на корме. В лодке двое.

Оба в кепках. Один сидел у мотора, второй спереди, в тельняшке, с удочками и каким-то мешком под ногами. Рыбаки. Обычные, вроде бы. Но мне от этого было не легче. Лодка шла медленно, явно не транзитом. Осматривались.

Я машинально присел ниже. Сердце колотилось так, будто сейчас не рыбаки мимо плыли, а фашисты лес прочесывают. В голове сразу замелькали мысли — моя лодка спрятана, сеть стоит далеко, дымка сейчас нет, лагерь с воды не видно… вроде всё нормально. Но «вроде» — слово плохое. Оно обычно перед неприятностями идёт.

Лодка проскочила вход в мою заводь и пошла дальше вдоль камышовой стены. Мужик на носу что-то сказал, но слов было не разобрать. Второй сбросил газ, лодка почти замерла.

Я даже дышать перестал.

Если сунутся в проход — всё. Не то чтобы прямо конец, конечно. Можно уйти в камыш, можно ночью сняться и свалить дальше. Но остров придётся бросить. А я за неделю тут уже каждую корягу своей считал.

— Только не сюда… — шепнул я одними губами. — Давайте, мужики, плывите своей дорогой. У вас, может, дома жёны, дети, коты… вот и занимайтесь ими. Не надо в мою жизнь лезть.

Как назло, лодка ещё несколько секунд крутилась почти напротив. Мужик спереди привстал, оглядел камыши, даже вроде бы посмотрел в мою сторону. Я медленно опустился ещё ниже, почти лёг в траву. Колючки впились в ладонь, в лицо полезла мошка, но я даже не шевельнулся.

Потом из лодки донеслось:

— Да тут тупик какой-то. Пошли дальше, на тот рукав.

И мотор снова рыкнул. Лодка качнулась, развернулась носом левее и ушла, постепенно растворяясь за стеной камыша. Звук ещё какое-то время тянулся по воде, потом начал слабеть, слабеть… и наконец исчез совсем.

Я ещё с минуту лежал в траве, не поднимаясь. Потом медленно сел, вытер пот со лба и выдохнул.

— Вот ведь… — сказал я тихо. — Аж вспотел весь.

Сердце постепенно успокаивалось, но внутри осталось тяжёлое чувство. Не паника уже, а злость и настороженность. Неделю я жил тут, как в своей отдельной республике. Начал даже расслабляться, привык к тишине, к тому, что вокруг только птицы, рыба и камыш. А теперь природа напомнила простую вещь: это не мой мир. Я тут не хозяин, а прячущийся человек. И если уж сюда сунулась лодка, значит, места не такие уж недоступные, как мне хотелось думать.

Я посидел ещё немного, вслушиваясь. Тихо. Только кузнечики стрекочут да где-то утка коротко крякнула. Я посмотрел на кружку с ягодой. На дне лежало немного ежевики — жалко, смешно.

— Ну что, добытчик, — сказал я сам себе. — Сходил за витаминами. Заодно получил бесплатный урок на тему «не расслабляй булки».

После этого я уже не стал долго лазить по кустам. Быстро добрал, что было под рукой, и вернулся к лодке. Грёб обратно осторожно, почти не шумя, время от времени замирал и слушал. Каждый звук теперь казался подозрительным. Где-то треснул камыш — я сразу вскинул голову. Рыба плюхнула в воде — рука сама потянулась к ножу, будто я собрался с сомом в рукопашную.

Когда добрался до своего островка, первым делом не ягоды выгрузил, а обошёл всё вокруг и внимательно осмотрелся. Лодка спрятана хорошо. Навес издалека не виден. Палатка под ивами теряется в тени. Костровище прикрыто. Но всё равно теперь этого казалось мало.

До вечера я только и делал, что усиливал маскировку. Подтянул лодку ещё глубже в камыш. Добавил сверху сухой травы и веток. Сеть переставил чуть дальше, туда, где её труднее заметить даже с воды. У навеса подкинул свежих ветвей, чтобы размыть прямые линии. Даже тропки свои по острову замаскировал — прошёлся срезанным пучком травы, заметая примятые места, и сам над собой усмехнулся: