Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 31

Он посмотрел на меня внимательно, но спорить не стал. Взял. И вот когда уже почти всё было готово, когда Лёха пошёл к лодке проверять мотор, а Ильич остался у навеса один, я вдруг понял, что, если сейчас не скажу — потом уже не скажу никогда. Подошёл, сел рядом на скамью. Некоторое время молчал. Ильич тоже молчал, не подгонял.

— Ильич, — сказал я наконец. — Я ведь тут не от большой любви к природе живу.

— Понимаю, — спокойно ответил он.

— Нет, ты не так понимаешь. Там… история нехорошая. Очень.

Он чуть повернул голову ко мне, но по-прежнему ничего не спрашивал. Просто ждал. И тогда меня как прорвало. Не всё, конечно, подряд, без лишних красивостей. Рассказал, как есть. Про старую компанию. Про налёт. Про ювелира. Про то, что всё пошло не так, как задумывалось. Про то, что после этого город для меня стал тесным. Про ориентировку, про Петровича, про гараж, про уход на реку. И про то, что я теперь не знаю даже главного — жив тот старик или нет, ищут меня всерьёз или уже нет, и чем всё это вообще кончилось. Когда закончил, во рту пересохло, будто я не говорил, а мешки таскал.

Ильич сидел молча, смотрел куда-то в сторону воды. Потом медленно кивнул.

— Понятно.

Вот и всё, что он сначала сказал. Ни «ну ты и дурак», ни «почему раньше молчал»", ни «сдам тебя куда надо». Просто — понятно.

Потом спросил:

— Ты сам-то того старика бил?

— Нет, — сказал я сразу. — Не я, меня там вообще не было. Но легче от этого не становится.

Он ещё немного помолчал.

— Чего там у него украли? Золото, деньги? За что убить хотели?

— Говорили, что и золото, и деньги были. Но я ничего не брал. И денег тех не видел.

— Ясно, — сказал он.

Лёха в этот момент завёл мотор и заглушил снова — проверял. До нас донёсся звук, потом тишина.

Ильич вздохнул и сказал:

— У меня есть знакомый. В милиции. Большой начальник. Нормальный мужик. Должен он мне, как-то за сына просил, чтобы отсрочку дали, с первого раза пацан в институт не поступил. Я по-тихому могу узнать, что там за дело. Жив ли этот ювелир, как всё квалифицировали, ищут ли тебя по-настоящему или уже всё ушло в песок.

Я посмотрел на него с недоверием.

— Зачем тебе это?

— Потому что ты мне жизнь спас, — спокойно ответил он. — И потому что человек не должен жить в камышах, как загнанный зверь, если есть шанс разобраться, что у него там за беда.

— А если выйдет боком?

— Я не дурак, Серёга, — сказал он. — Аккуратно узнаю. Без фамилий, без лишнего. Просто пойму, что там вообще происходит.

Я долго на него смотрел. Потом кивнул.

— Ладно. Узнай.

— Узнаю, — сказал он.

И в этот момент к нам подскочил Лёха:

— Ну что, мужики, я готов. Мотор поёт. Можно отчаливать.

Мы ещё раз пожали друг другу руки. Лёха — крепко и с ухмылкой. Ильич — спокойно, по-мужски, без лишнего.

— Не пропадай, — сказал Лёха.

— Ты тоже, — ответил я.

Ильич ничего такого не сказал. Только посмотрел мне в глаза и коротко бросил:

— Жди. Я вернусь с новостями.

Они отчалили. Лодка мягко оттолкнулась от берега, мотор заурчал, и через минуту нос уже исчезал за поворотом среди камышей. Лёха ещё обернулся и махнул рукой. Я поднял руку в ответ. Потом лодка скрылась.

Сразу стало тихо. Слишком тихо. Как бывает после гостей, когда в воздухе ещё держится чужой голос, а вокруг уже никого нет. Я постоял у воды ещё немного, потом медленно пошёл обратно к своему навесу.

Костровище тлело. На сушилке покачивалась рыба. На бревне осталась забытая Лёхой пачка сигарет. Всё было на месте, но лагерь вдруг показался пустым. Я сел, задумчиво повертел в руках пачку, достал одну сигарету, закурил и долго смотрел на воду. Теперь оставалось только ждать.

Ждать я, конечно, умел. Жизнь научила. Но одно дело — ждать, когда от тебя ничего не зависит, сидя в камере или в бараке, и совсем другое — ждать здесь, где вокруг вода, птицы, камыш, свобода, которую у тебя могут в любой момент отобрать. И вроде бы всё спокойно, а внутри всё равно что-то скребёт.

Чтобы не сидеть, как дурак, уставившись в одну точку, я решил заняться делом. Самым правильным в такой ситуации делом — ревизией. Когда не можешь навести порядок в жизни, наводи порядок хотя бы в своём барахле. Это, конечно, не панацея, но мозги занимает.

Я перетащил всё, что они привезли, под навес, сел на корточки и начал раскладывать по кучкам. Сначала продукты. Потом железо. Потом всякую полезную мелочёвку. Получилось солидно.

Продукты впечатляли. Не так, чтобы можно было открывать сельпо, но по моим меркам — почти богатство. Бутылка водки. Два мешка крупы: один с гречкой, второй с пшеном. Пачек шесть чая. Сахар — килограмма три, не меньше. Соль. Сухари. Четыре банки тушёнки, две рыбных консервов, сгущёнка — целых пять банок. Плюс лук, картошка, морковка, сало. Ещё мука была в небольшом мешочке, килограмма на полтора, и я даже не сразу понял, зачем она мне, а потом сообразил — лепёшки можно печь, если прижмёт.

Я сидел и тихо это всё перебирал, как скупой купец, который не верит собственному счастью.

С крупами всё было просто. Если не жировать, то одной только гречки мне недели на две хватит легко. Пшено тоже вещь полезная. С ухой идёт хорошо, каша с салом — вообще праздник. Тушёнку и водку я сразу отложил в сторону, как стратегический резерв. Не на каждый день. Это не еда, это лекарство от тоски. Когда совсем уже жизнь надоест — тогда и открывать.

Сахар и чай я прикинул особенно тщательно. Чай у меня и раньше был, но уже на донышке, а тут запаса чуть ли не на месяц с лишним. Если, конечно, не устраивать себе каждый день купеческие чаепития по полведра. Сахар — тоже вещь серьёзная. Не столько для сладости, сколько для головы. Когда долго живёшь один и ешь всё одно и то же, обычная кружка сладкого чая неожиданно начинает казаться подарком судьбы.

Картошку пересчитал почти поштучно. Хороших клубней было штук сорок, может чуть больше. Если беречь, то недели на полторы-две растянуть можно. Лук — тоже примерно на столько же. Сало, если резать тонко, вообще можно надолго размазать.

— Неплохо, — сказал я. — Очень даже неплохо.

Потом взялся за непродовольственную часть. Тут вообще было раздолье.

Котелок побольше моего — это уже не роскошь, а переход в высшую лигу. Теперь можно в одном уху варить, в другом чай. Не ждать по два часа, пока одно освободится для другого. Миски, кружки — мелочь, а приятно. Сапёрная лопатка — вообще вещь. Прочная, 1947 года выпуска, копать ей не очень удобно, но вещь универсальная, можно и по башке кому надо врезать. Верёвки хорошие, не гнилые. Брезент нормальный. Примус — вот это вообще было царское приобретение. Рабочий. Значит, теперь можно и без костра иногда обойтись, если дождь или если дым лишний не нужен.

Отдельно я сложил аптечку и долго её разбирал. Бинты, йод, зелёнка, какие-то таблетки, мазь, жгут. Вот это был не просто подарок, а вещь, которая, может, однажды и жизнь спасти. На реке всё рядом: коряга, нож, крючок, инфекция. Тут без медицины можно легко загнуться от обычной царапины, как Лёха, который едва ласты не склеил.

Армейскую форму я тоже развернул. Гимнастёрка, штаны, нательное бельё. Всё, конечно, не новое, но крепкое. Для лагеря — самое то. Своё барахло я уже поистаскал, особенно рубаху. А тут хоть смена будет.

Разложил всё, посмотрел и начал считать уже по-настоящему, не для удовольствия.

Если жить как жил, то есть рыбу, раков, что-то добывать самому, а привезённое использовать с умом, то продукты можно растянуть месяца на два спокойно. Только в этом расчёте была одна проблема. Он был слишком мирный, оптимистичный. Будто я тут действительно просто в отпуске на дикой базе отдыха, и единственная моя забота — хватит ли мне гречки до августа.

Я сложил всё обратно, уже аккуратнее. Сахар — в тряпку и повыше, от сырости. Крупу — в сухой угол. Картошку и морковку пересыпал рогозом, чтобы не прела. Лук подвесил. Аптечку положил отдельно, чтобы можно было найди даже в темноте, на ощупь. Банки тушёнки и пузырь закопал в тенёчке неглубоко, просто чтобы на жаре не грелись. Примус с керосином тоже убрал с глаз подальше.