Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 42

Сначала я увидел старую консервную банку, вдавленную в песок почти по край. Ржавая, давняя. Потом обрывок веревки на кусте. Потом совсем уже явный след — обломанный столбик, торчащий у чего-то, похожего на тропинку.

Я пошёл по этой тропке. Она вела чуть в сторону от воды, между кустами. И метров через сорок уткнулся в табличку.

Точнее, я не сразу понял, что это табличка. Сначала увидел серый щит на двух металлических ногах, перекошенный, с облезшей краской. Подошёл ближе, протёр ладонью пыль и старый птичий помёт.

Буквы местами выгорели, но прочитать было можно. Что-то вроде: «Заповедная зона. Проезд и стоянка запрещены». Ниже ещё строчки про охрану природы, про редких птиц, про штрафы. И какой-то номер участка или кордона.

Я даже хмыкнул.

— Вот тебе и приехали, Серёга, — сказал я. — Точнее доплыли.

Значит, Ильич с Лёхой тогда не брехали. Тут и правда заповедник. И выходит, я не просто из дельты выполз, а куда-то к озёрам выбрался, в ту самую охраняемую часть, про которую они трепались за ухой.

Постоял, перечитал табличку ещё раз. Голова работала медленно, но уже без провалов. Если есть табличка, значит где-то должен быть и подъезд. Не по воздуху же её сюда привезли.

Я двинулся дальше и скоро нашёл ещё одно подтверждение. За кустами, на чуть более высоком месте, земля была примята не просто ногами, а колёсами. Старая, подсохшая колея, но вполне отчётливая. Две полосы, продавленные машинами. Ездили тут, может, не каждый день, но регулярно. УАЗик, «Нива», может, егерь какой или инспектор.

Я присел рядом, потрогал землю. Верх уже оплыл, но внизу колея была плотная, вкатанная. Местами даже отпечатки резины угадывались. Это меня одновременно и обрадовало, и напрягло.

Обрадовало — потому что, колея означала людей. А люди — это дорога, вода нормальная, может, жильё, может, даже связь с внешним миром. После трёх дней под кустом мысль о том, что где-то недалеко есть хоть какая-то цивилизация, казалась почти роскошью.

А напрягло — потому что люди мне сейчас были нужны только выборочно. Егерь с вопросами мне был сейчас совсем ни к чему. Как и любая живая душа, которая потом сумеет описать: мол, видели тут мужика, больного, с надувной лодкой, руки перебинтованы, сам дёрганый и на уголовника похож.

Я выпрямился и пошёл вдоль колеи, уже осторожнее.

Далеко идти не пришлось. Через пару сотен метров стало ясно, что дорога уходит от озера вглубь суши. И не просто в кусты, а в сторону более твёрдой земли. Где-то там, скорее всего, был либо кордон, либо просёлок.

Я остановился и долго стоял, глядя на эти две продавленные полосы. С одной стороны, всё просто: иди по ним и рано или поздно выйдешь. С другой — я пока ещё не был в том состоянии, чтобы кого-то встречать. Рожа осунулась, редкая бородка торчит клочьями, одежда порванная, в грязи и крови, запястья перевязаны тряпьём. Даже если никто не сдаст, вопросов будет столько, что проще сразу в воду головой.

Поэтому я решил не спешить. Сначала до конца прийти в себя. Отсидеться хотя бы день. Осмотреться нормально. А уже потом выбирать, как и куда идти — по воде или по суше. Голова наконец начала работать как надо. Мир снова стал складываться в понятную картину.

Я знал теперь три вещи. Первая — я выбрался из дельты. Вторая — меня занесло на берег озера, в заповедник, где бывают люди и ходят машины. И третья — если повезёт, именно это и поможет мне выбраться отсюда. Я сел возле дороги прямо на землю, закурил, хоть от дыма сразу закашлялся, и посмотрел вглубь редкого леса.

— Ну что, падла старая, — сказал я тихо. — Погуляй ещё немного, подыши перед смертью. А я торопиться не буду, никуда ты от меня не денешься.

Торопиться и правда не вышло. За один день я в человека не превратился бы, даже если бы очень захотел. На берегу озера я провел ещё трое суток.

Первый день после того, как я более-менее очухался, ушёл просто на то, чтобы снова научиться жить не лёжа. Я заставлял себя ходить, что-то делать. Прошелся по берегу, дошёл до воды, потом вернулся и сел возле лодки. Посидел. Через десять минут снова лёг. Потом опять встал. И так весь день, как старик после тяжёлой болезни. Организм вроде уже не горел в лихорадке, но сил не было совсем. Пройдёшь полсотни шагов — и сердце колотится, как после марафона. Присядешь — и вставать не хочется.

Зато голова с каждым часом становилась яснее. Исчезла та мутная вата, через которую всё последние дни воспринималось как не моё. Мысли снова стали цепляться одна за другую. Я уже не просто смотрел на воду, а думал. Прикидывал. Сравнивал.

По воде идти в город я больше не хотел. На воде я и так уже нагулялся выше крыши. Во-первых, лодка слишком приметная. Оранжевая ЛАСка в заповеднике — это не иголка в стоге сена. Во-вторых, если дальше начнутся кордоны, егеря, рыбаки или просто чьи-то глаза, с такой лодкой меня запомнят моментально. А мне сейчас не нужно, чтобы меня кто-то запоминал. Да и сил для нового водного перехода у меня уже не было. Мне сразу было понятно, что обратный путь по дельте и протокам до города я не осилю.

Второй день я уже ходил больше. Медленно, но без того, чтобы каждые двадцать шагов садиться на землю. С утра пошёл вдоль колеи дальше, посмотрел, куда она ведет. Дошел до развилки, где она раздваивалась. Одна, более наезженная часть вела дальше от озера, а вторая, такая же как та, по которой я пришел, шла вдоль него. Потом вернулся и занялся собой.

Рожа у меня в тот момент была такая, что хоть сейчас пугало на бахчу ставь. В пятнах от заживающих гематом, под глазами тени, губа сбита, на скулах остатки отёка, борода клочьями. Волосы тоже — грязные, свалявшиеся, как у бродяги с вокзала. В таком виде в город идти — это сразу обратить на себя внимание. А мне сейчас нужно было стать не заметнее, а наоборот — проще. Чтобы посмотрели и забыли через минуту.

Нож у меня был острый. Сел я возле воды, глядя на своё отражение, и начал приводить себя в порядок. Сначала бороду снёс. Не брил, конечно, как в парикмахерской, а именно соскребал ножом, осторожно, по чуть-чуть, с мылом из обмылка, который нашёлся в сумке. Щетина шла плохо, кожу местами всё равно подрал, но зато убрал весь этот заросший вид. Потом, подумав, взялся и за волосы.

Тут тоже не из красоты. Просто слишком уж они у меня отросли, слиплись и делали рожу более узнаваемой. Да и пока лежал в лихорадке, голова чесалась так, будто там уже кто-то завёлся. Так что я плюнул и почти под ноль обкорнал себя тем же ножом. Работёнка была ещё та — ни зеркала толком, ни машинки, ни ножниц. Но в итоге получилось именно то, что надо: не красавец, конечно, зато обычный парень, коротко обритый, будто сам так всегда и ходил.

Когда закончил, умылся ещё раз и долго сидел, глядя на воду. Из отражения смотрел уже другой человек. Не совсем другой, конечно, я сам себя узнал бы и в мешке из-под картошки. Но всё же не тот бородатый полудохлый речной леший, каким я был ещё вчера.

Третий день понадобился не только для того, чтобы набраться сил, но и для лица. Отёки сходили медленно. На скулах ещё держалось, под глазами тоже. Кожа под бородой и волосами была белее остального лица, и я специально почти весь день ходил с непокрытой головой, чтобы солнце её прихватило. Не до черноты, конечно, но хоть немного уравнять. Иначе вид был бы совсем смешной: морда загорелая, а подбородок и полголовы — как у канцелярской крысы.

Параллельно я перебрал вещи. Из сумки достал свою гражданку — спортивку, футболку, кеды. Всё это я когда-то брал как запас на случай, если придётся возвращаться к людям не в рыбацком тряпье. Вот случай и настал.

Старую одежду я ещё раз осмотрел. Она была не просто грязная, а пропитанная всем, чем только можно — потом, болотной жижей, кровью, дымом, озёрной водой. И главное — в ней я уже сросся с тем Серёгой, который плыл, прятался, дрался и закапывал следы. В город в этом идти нельзя.

Я переоделся не сразу. Сначала решил закончить с главным — с лодкой и всем речным барахлом.