Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 61

Морозов прошёлся вдоль строя, посмотрел на каждого. В свете фар лицо у него казалось серым, вырубленным из камня.

– До части – бегом. Кто отстанет – наряд вне очереди. А утром побежит отдельно, по этому же маршруту. Всем всё понятно?

Никто не ответил.

– Я спросил: всем всё понятно?

– Так точно! – хрипло выдохнула рота.

– Тогда вперёд. Бегом марш.

И мы побежали обратно. Без кроватей стало легче ровно на первые двести метров. Потом организм понял, что его обманули и что ничего ещё не закончилось. Ноги, ещё минуту назад казавшиеся просто тяжёлыми, вдруг стали наливаться свинцом. И если туда мы шли на злости, с железом в руках, то обратно уже бежали на пустоте. На одном остаточном токе.

Ночь вокруг была тёмная, почти глухая. Только топот десятков сапог, хриплое дыхание и иногда короткий мат, когда кто‑то цеплялся за камень или попадал ногой в колею. Впереди качалась широкая спина какого‑то парня из первого взвода. Я смотрел на неё и думал только об одном: не потерять темп. Не смотреть по сторонам. Не задумываться, сколько ещё осталось. Просто переставлять ноги.

Иногда вдоль строя пробегал кто‑то из сержантов и лениво подгонял отстающих:

– Не спать!

– Живее!

– Не растягиваться!

Но даже они уже орали без прежнего огня. Видимо, понимали, что ниже нам падать некуда.

Казарма показалась неожиданно. Сначала – чёрным прямоугольником на фоне более светлого неба. Потом – окна, крыльцо, курилка. От этой картины у меня даже что‑то вроде облегчения шевельнулось внутри. Не радость. Просто тупое животное: дошли.

– Рота! Стой! – прозвучала команда.

Строй остановился неровно, скомканно. Кто‑то ещё сделал пару шагов по инерции. Кто‑то сразу согнулся и упёрся руками в колени. Один парень вообще сел прямо на землю, где стоял, и, похоже, не собирался вставать.

Но на этом, конечно ничего не закончилось, никто нас жалеть не собирался.

Шишига уже стояла у казармы. Та самая. Пока мы бежали обратно, она успела приехать раньше нас. Кузов был открыт, и из него уже торчали знакомые спинки кроватей, как кости какого‑то железного зверя.

– Приступить к разгрузке! – подал команду Морозов.

По строю прошёл тихий, почти нечеловеческий стон.

– Бегом! – сразу добавил он.

И вот мы снова полезли в кузов, снова стаскивали вниз железо, снова ловили эти долбаные матрасы, снова тащили всё в казарму.

Внутри казармы начался новый аттракцион. Кровати требовалось не просто свалить в кучу, а расставить по местам. Точно, ровно, как было. Сетки в рамы, спинки на место, матрасы сверху. А всё это – в пыли, в грязи, местами мокрое от пота и росы, простыни серые, подушки как будто побывали в окопе.

– Как на таком спать? – сипло спросил кто‑то рядом.

– Молча, – ответил сержант. – Утром разберётесь.

«Утром», подумал я. Смешное слово. Как будто до него ещё не надо было дожить.

Мы с Максимом волокли кровать на место. Сетка не хотела вставать в пазы, спинка перекосилась, матрас съезжал. Макс тряс руками и матерился шёпотом, чтобы не услышали. Я сам уже еле соображал, что делаю. Несколько раз ловил себя на том, что просто стою и смотрю на железяку, забыв, зачем держу её в руках.

– Серый! – прошипел Максим. – Левее давай, левее!

– Да вижу я…

– Нихера ты не видишь.

Мы всё‑таки воткнули сетку на место. Потом закинули сверху матрас. Он шлёпнулся, подняв облачко серой пыли. Вся казарма пахла теперь не хлоркой и сапожным кремом, как вечером, а сырой тканью, потом, пылью и соляркой. Запах был такой, будто сюда загнали целый взвод трактористов после уборочной.

Когда последняя кровать встала на место, на часах было уже почти четыре утра. Рота стояла в проходе между койками – нестройная, грязная, опухшая от недосыпа и усталости. Многие еле держались на ногах. У нескольких лица были белые, как мел. У одного разбита губа, у другого локоть в крови, третий кашлял так, будто сейчас выплюнет лёгкое.

Морозов посмотрел на нас и сказал спокойно:

– Отбой.

По казарме пронеслось почти счастливое шевеление. И тут он добавил:

– Подъём по расписанию – в шесть ноль‑ноль. Форма номер два. Построение на пробежку и зарядку. Кто не встанет – пожалеет.

Вот после этого даже самые живые лица потухли окончательно.

– Разойдись.

На этот раз команда «отбой» уже не сопровождалась никакими играми в сорок пять секунд. Все и так валились. Я разделся почти не помня, как. Сапоги слетели сами собой, ремень куда‑то улёгся на табурет, пыльная афганка оказалась на спинке кровати. Я только успел подумать, что матрас пахнет дорогой, пылью и каким‑то чужим потом, и уже провалился вниз, как в яму.

Сна, как такового, не было. Был обморок с короткими рваными картинками. То мне казалось, что я ещё бегу с кроватью. То будто кто‑то орёт над ухом. То видел Лёху с его наглой рожей и хотел его придушить за «КМС» и всё остальное. То снова всплывала физиономия Горгадзе, когда он оседал на пол. А потом сразу:

– Рота, подъём!

Я открыл глаза и сначала вообще не понял, где нахожусь. В голове шумело. Во рту было сухо, язык словно наждаком обтянули. Всё тело ныло так, будто ночью меня били палками. За окном уже серело.

– Подъём, мать вашу! Оправиться и на зарядку строиться!

По проходу шёл сержант и пинал сапогом по спинкам кроватей. Мерзкий звук железа разносился по всей казарме так, что хотелось спрятаться под матрас и тихо сдохнуть.

Я сел. И тут же понял, что спина не разгибается нормально, а руки будто чужие. Плечи деревянные, кисти забиты, ноги гудят. Соседняя кровать заскрипела – Максим тоже сел и уставился перед собой с таким лицом, будто только что воскрес против собственной воли.

– Который час?.. – прохрипел он.

– Шесть, – ответил я.

Он помолчал секунду.

– Они больные.

– Ага.

– И мы, походу, тоже. Раз до сих пор тут.

С другой стороны, поднялся Слава. Глаза щёлочки, рожа серая, волосы торчат.

– Я сейчас умоюсь и умру, – сообщил он миру.

– После зарядки, – сказал я.

– А можно до?

– Нельзя. У них расписание.

Он тяжело вздохнул:

– Сука… армия.

Казарма опять задвигалась. Медленно, как ржавый механизм. Кто‑то пытался натянуть сапог и не мог согнуться. Кто‑то сидел на кровати, клюя носом, пока на него не наорали. Кто‑то уже полз к умывальникам. Сил ни у кого попросту не было.

Через несколько минут мы опять стояли перед казармой. Та же рота, только уже совсем другая. За одну ночь всех будто прожевали и выплюнули. Лица осунулись, шаг тяжёлый, глаза пустые. Даже самые борзые теперь молчали.

Морозов вышел на крыльцо, посмотрел на строй и коротко кивнул, будто увидел именно то, что и хотел увидеть. Он выглядел до омерзения бодро, как будто и не провел бессонную ночь, гоняя нас по пыльным дорогам. Форма чистая, наглаженная, берцы сверкают от свежей ваксы.

– Вот теперь, – сказал он, – вы хоть немного похожи на людей, которых начинают понимать, куда они попали.

А куда мы попали? Если нас так гоняют, ещё до того, как мы приняли присягу? Честно говоря, мне на это было уже плевать. Я стоял, чувствуя, как ломит всё тело сразу, и думал только об одном: Если это была только первая ночь, то что будет дальше?

Глава 6

Несколько последующих дней запомнились мне плохо. Точнее запомнились мне только боль в перегруженных мышцах, усталость, желание спать, голод и чувство вселенской несправедливости. Но ту, свою первую ночь в казарме, и день после неё, я всё же запомнил на всю жизнь.

Кое как сбегав на зарядку, мы вернулись в расположение, и на построении перед завтраком, почти вся рота оказалась в залетчиках. На осмотре сержанты мгновенно придрались к грязной форме, не чищенным сапогам, серым от пота подворотничкам. Никого не волновало, что мы всю ночь бегали как ломовые лошади, им это было до лампочки. Нам популярно объяснили, что до подъёма у нас было целых два часа, которые нужно было потратить не на сон, а на приведение себя в порядок. Постирать форму, успеть высушить, погладить, подшиться, и надраить сапоги и бляхи до зеркального блеска.