Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 74

– Понял.

Он протянул руку, я пожал. Потом руку протянул Жанат.

– И запомни, – сказал он. – То, что тебя перевели, не случайность. Значит, заметили. А раз заметили – теперь спросят вдвойне.

– Это я и без тебя понял.

– Ну и хорошо. Бывай, увидимся ещё.

На этом и разошлись.

Сержантская рота располагалась всего лишь в другом конце учебного полка, недалеко от стрельбища, но по ощущениям это было как переезд в другую часть. Даже воздух там, казалось, другой. У входа дневальный стоял так, будто охранял не казарму, а стратегический ядерный объект. Внутри всё было чище, тише, собраннее. Никакой лишней беготни, никакого бардака. Курсанты – все как на подбор подтянутые, опрятные, злые, с пустыми глазами. Не похоже на духов из моего призыва, но и не сержанты. Отдельная порода.

Старшина новой роты, сухой прапорщик с лицом человека, который давно перестал удивляться чему‑либо на этом свете, посмотрел мои бумаги, потом на меня.

– Серёгин?

– Так точно.

– Из пятой роты?

– Так точно.

– Понятно.

Сказано было так, будто он услышал: «из детского сада».

– С этого момента забываешь всё, что было в своей прошлой роте. Здесь у тебя ни заслуг, ни авторитета, ни поблажек. Был там кем‑то – здесь никто. Понятно?

– Так точно.

Он кивнул.

– Хорошо. Место тебе определили. Командир отделения введёт в курс дела. Сегодня до обеда устраиваешься, а со второй половины дня работаешь в общем порядке. И ещё. Раз тебя к нам перевели посреди курса, значит, либо ты очень толковый, либо где‑то наверху кто‑то решил пошутить. Скоро узнаем.

Я промолчал. Сказать мне было нечего, я и сам не знал ответа. А ещё на меня вдруг остро накатил приступ какой‑то безысходности, что ли. Захотелось обратно, в свою роту…

Дежурный сержант по фамилии Лобанов, отвёл меня к койке, показал тумбочку, место на стеллаже для снаряги, где что лежит, где сушилка, где умывальник. Всё быстро, без лишней болтовни. Закончив со мной, он велел мне заправить кровать и располагаться, после чего умчался по каким‑то своим неотложным делам.

Я бросил свой сидор на сетку койки, сел на табуретку и огляделся. Никто ко мне не лез. Никто не задавал тупых вопросов. Никто не шутил про перевод. Просто несколько человек скользнули взглядами и тут же забыли. У всех своих проблем хватало.

И вот это мне как раз понравилось. Никому до тебя нет дела – значит, можно спокойно осмотреться и понять, где ты оказался. А оказался я, похоже, там, где прежняя лафа действительно закончилась.

Если в обычной роте нас ломали, чтобы из гражданских сделать нормальных бойцов, то здесь, судя по изможденным лицам вокруг, собирались делать уже не просто бойцов. Здесь из людей выжимали всё лишнее. До сухого остатка.

Я посмотрел на аккуратно заправленные койки, на затёртый до блеска пол, на дневальных, не смевших даже шелохнуться, и понял простую вещь. В своей старой роте я к этому моменту уже как‑то встроился в систему. Понял правила, обтёрся, местами даже не плохо устроился. Здесь всё это можно было выбросить к чёртовой матери. Потому что тут всё начиналось заново. И намного жёстче.

До обеда меня никто не трогал. Я успел только разобрать вещмешок, разложить нехитрое имущество по тумбочке и на стеллаж, подогнать койку под местные требования и несколько раз поймать на себе короткие, равнодушные взгляды дневальных. В них не было особого любопытства. Просто оценили и забыли. У людей тут действительно хватало своих забот. По лицам видно было: этим не до новых знакомств. Все выжатые, сухие, собранные. Ни лишнего слова, ни дурацких смешков, ни обычной казарменной суеты. Даже мат здесь звучал как‑то иначе – не для красного словца, а по делу.

Потом рота вернулась с занятий.

Сначала в коридоре послышался тяжёлый, ровный топот множества сапог. Потом в расположение один за другим вошли курсанты. Пыльные, мокрые от пота, с полевыми планшетами на боку, с автоматами, с лицами такими, будто их не с учёбы привели, а только что выкопали из могилы. Никто не разговаривал. Максимум – короткое слово, короткий взгляд, кивок. Всё быстро, без лишнего шума. Не до меня им было, я сам по своему опыту знал, что сейчас они думают только о том, как быстрее привести себя в порядок, чтобы не отхватить на построении за внешний вид.

Через несколько минут объявили построение.

Рота высыпала на взлётку перед казармой почти мгновенно. Я тоже встал в строй там, где мне показал Лобанов. Кроме меня, рядом стояли ещё трое новеньких. Двух я видел мельком ещё утром у штаба, третий, видимо, пришёл позже. Все такие же настороженные, как и я, только один ещё и заметно прихрамывал. Видать, недавно с лазарета выдернули.

Перед строем вышел командир роты. Ерёмин.

С первого взгляда стало понятно, что Воронцов не преувеличивал. Среднего роста, сухой, жилистый, с обветренным лицом и глазами человека, который давно уже никому ничего не хочет объяснять. Форма сидела на нём как влитая, сапоги блестели, но не это бросалось в глаза. Бросалось то, как он стоял. Спокойно. Без суеты. И вся рота при этом вытянулась так, будто каждому в задницу шомпол вставили.

Ерёмин медленно прошёл вдоль строя, остановился, посмотрел на нас четверых. Как на досадное недоразумение. Потом сказал:

– Слушай мою команду. Смирно.

Хотя все и так уже стояли смирно.

Он раскрыл папку, посмотрел в неё для порядка и заговорил негромко. Но слышно было каждому.

– В связи с отсевом личного состава в роту прибыли курсанты для доукомплектования. – Он чуть повернул голову в нашу сторону. – Запомните сразу, чтобы потом не было лишних иллюзий. То, что вас сюда перевели, не делает вам чести само по себе. Это не награда и не поощрение. Это решение командования, с которым я не согласен. Вы мне лично будете доказывать, что находится тут достойны.

Никто, понятно, не шелохнулся.

– Учебная программа у роты идёт полным ходом. Вы отстали. Сильно. Значит, будете нагонять. В свободное время, которого у вас и так не будет. То, что остальные проходили неделями, вы должны будете вбить себе в голову и в мышцы за считаные дни. Не потянете – вылетите. И это будет исключительно ваша проблема.

Он опять сделал паузу и перевёл взгляд уже на весь строй.

– Для всех остальных поясняю отдельно. Новенькие прибыли не для того, чтобы вы над ними ржали, нянчились с ними или помогали им втягиваться. Каждый здесь занят своим делом. Кто начнёт устраивать балаган, выяснять, кто откуда пришёл, чей земляк, и чем дышит, тому быстро найдётся более полезное занятие. Понятно?

– Так точно! – рявкнула рота так, что в казарме аж стекла задрожали.

Ерёмин кивнул.

– Лобанов.

– Я!

– Распределить по отделениям. После обеда – вводный прогон по физо, тактике и горной подготовке. Посмотрим, что за пополнение нам прислали.

– Есть.

И на этом всё. Никаких длинных речей, никакого торжественного представления, ни фамилий, ни откуда кто переведён. Просто ткнули нас мордой в факт: вы здесь лишние, но это временно. Или вольётесь, или исчезнете.

Построение закончилось, и рота пошла в столовую.

Вот там я и увидел ещё одну разницу. В старой роте любой поход в столовую – это всегда хоть какое‑то движение, шёпот, подколы, кто‑то кого‑то толкнул, кто‑то матернулся, кто‑то успел на ходу договорить то, что не успел в казарме. Здесь же шли молча. Только сапоги по плацу били в один ритм.

В столовой меня посадили с новым отделением, на самый край. Никто ничего не спрашивал. Командиром отделения, оказался этот же сержант Лобанов, что показывал мне расположение. Он коротко ткнул пальцем в стол:

– Сюда падай.

Я сел, дождался команды, взял ложку, хлеб, кружку с чаем и начал есть. Кормили, как везде. Та же каша, тот же хлеб, тот же чай, в котором сахар есть только по документам. Напротив, меня сидел здоровый, костлявый курсант с перебитым когда‑то носом. Он разок скользнул по мне взглядом, прожевал и спросил:

– Откуда?

– Пятая учебная.