Работа над ошибками. Трилогия (СИ) - Панченко Андрей Алексеевич - Страница 82

Утром я снова стоял в строю, как ни в чём не бывало. Форма – в порядке. Сапоги вычищены. Подворотничок свежий. Афганку я ночью всё‑таки перешил нормально, так что вчерашний порез на рукаве теперь выглядел как старая, аккуратная штопка, на которую никто и внимания не обратит. Предплечье под тканью тянуло, плечо ныло, костяшки на правой руке припухли и саднили, но внешне я был образцовым курсантом сержантской роты. Хоть на плакат вешай.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Рота стояла на утреннем построении. Народ ещё не до конца проснулся, кто‑то едва заметно зевал, кто‑то шевелил плечами, разгоняя ночную скованность. Сержанты ходили вдоль шеренг, цепляясь глазами за сапоги, ремни и воротнички. Всё было как обычно. Я успел уже даже подумать, что, может, пронесло.

Не пронесло.

После завтрака, когда рота только вернулась в расположение и народ начал готовится к занятиям, ко мне подошёл дневальный.

– Серёгин.

– Я.

– К ротному. Срочно.

Ну вот. Началось. Я коротко кивнул и пошёл в канцелярию, по дороге уже перебирая в голове варианты. Вызвать могли по какому угодно поводу. Теоретически. Практически – я и сам прекрасно понимал, по какому именно. Вопрос был не в том, зачем вызывают, а в том, сколько уже знают.

Ерёмин сидел за столом, листал какие‑то бумаги. Перед ним стояла кружка с чаем, уже остывшим. У шкафа торчал старшина, но, увидев меня, капитан махнул ему рукой:

– Свободен.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Старшина вышел, притворив за собой дверь. В кабинете стало тихо. Я встал у порога.

– Товарищ капитан, ефрейтор Серёгин по вашему приказанию прибыл.

Ерёмин не спешил. Дочитал бумагу до конца, положил её на стол, только потом поднял на меня глаза.

– Прибыл, значит.

– Так точно.

Он смотрел спокойно, внимательно, и от этого мне стало не по себе, хотя виду я не подал.

– Ну что, Серёгин, – сказал он наконец. – Расскажешь мне, как увольнение прошло?

– Нормально прошло, товарищ капитан. В городе был, на базар сходил, поел, купил кое‑что из нужного, к сроку вернулся без опоздания. С отцом… пообщялся.

– Да? – Ерёмин слегка качнул головой. – И всё?

– Так точно.

Он ещё несколько секунд на меня смотрел, потом взял со стола карандаш и начал медленно катать его между пальцев.

– Интересно получается. В дежурную часть полка с утра пришёл запрос из комендатуры. Спрашивали, был ли кто‑то из наших вчера в Чирчике. Возле базара, говорят, видели драку. Один военнослужащий сцепился с тремя гражданскими, вооруженными подручными предметами. Потом, при попытке задержания, напал на патруль и ушёл. Один патрульный пострадал, ушиб копчика. Гражданские тоже пострадали. Сильно. Но заявление почему‑то писать не стали.

Он сделал короткую паузу.

– И как ты думаешь, Серёгин, почему мне вдруг стало любопытно, не ты ли это был?

Вот теперь надо было отвечать очень аккуратно. Не переиграть, не начать оправдываться слишком рьяно, но и не строить из себя полного идиота. Полный идиот в спецназе тоже подозрителен. Я чуть нахмурился, будто сам впервые слышу неприятную новость.

– Не знаю, товарищ капитан. Может, потому что я в увольнении был. Только это был не я, я себе такого никогда не позволил бы. А нарушителя армейской дисциплины я искренне осуждаю, не должен себя так вести воин Советской Армии!

– Молодец. Соображаешь.

Он встал из‑за стола, обошёл его и остановился напротив меня почти вплотную.

– А теперь смотри сюда, Серёгин. Я сейчас задам тебе несколько вопросов. И я очень не люблю, когда мне врут. Понял?

– Так точно.

– На базаре был?

– Так точно.

– До какого времени?

– Точного времени не скажу. До вечера. Поел там и пошёл обратно, пора было возвращаться в часть.

– Один?

– Так точно.

– С гражданскими дрался?

Я посмотрел ему прямо в глаза. Спокойно. Почти честно.

– Никак нет.

– От патруля не бегал?

– Никак нет.

– Патрульного не бил?

– Никак нет.

– Интересно, – сказал Ерёмин без всякого выражения. – А это у тебя что?

Он взял меня двумя пальцами за правую кисть и повернул так, чтобы были видны сбитые костяшки. Я внутренне выругался, но внешне только скосил глаза вниз, будто сам сейчас заметил.

– На рукопашке содрал, товарищ капитан.

– Вчера?

– Никак нет. До этого ещё. Просто корка слезла.

Ерёмин отпустил руку, потом взглядом скользнул по рукаву афганки.

– А это?

– Зацепился, на горной подготовке. Там острые камни торчат местами.

Он коротко усмехнулся. Без веселья.

– Удобно у тебя всё складывается. И рукав порвал, и руки сбил, и на базаре был, и обратно шёл как раз тогда, когда возле базара какой‑то шустрый боец патруль по улицам гонял.

Я молчал. Он прошёлся по кабинету, остановился у окна, посмотрел во двор, где кто‑то из сержантов гонял молодёжь за нечищеные сапоги.

– Лейтенант из комендатуры, – сказал он, не оборачиваясь, – описал этого бойца так: среднего роста, худой, в афганке, ефрейтор, славянин, бегает быстро, дерётся грамотно, в сложной ситуации быстро принимает решение, не теряется. Четверых положил за какие‑то пол часа, и даже не запыхался. Прямо чудо, а не боец. Мечта любого командира группы спецназа. Прям вылитый ты.

Я мысленно отметил, что комендачи тоже не дураки. И лейтенант глазастый попался.

– Совпадение, товарищ капитан, – ответил я ровным голосом.

– Совпадение, – повторил Ерёмин.

Он повернулся ко мне. Постоял секунду.

– А теперь слушай меня внимательно, Серёгин. Я сейчас не спрашиваю, было это или не было. Я спрашиваю другое. Ты вчера в городе никаких проблем роте не создал?

Вот тут и был настоящий вопрос. Не про драку. Не про патруль. Не про гражданских. А про то, прилетит ли теперь это всё обратно в часть. Я ответил сразу, не раздумывая:

– Никак нет, товарищ капитан.

Он чуть сощурился.

– Уверен?

– Так точно.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Потом очень медленно

– Ладно, – сказал он. – Тогда ещё один вопрос. Последний. Тот, кто вчера убегал от патруля, понимал, что если его возьмут, то он подставит не только себя, но и своего командира?

– Думаю, понимал, товарищ капитан.

– И всё равно побежал.

– Значит, считал, что так лучше.

Ерёмин хмыкнул.

– Для себя или для всех?

– Не могу знать.

– Конечно, не можешь, это же не ты был.

Он вернулся за стол, сел, побарабанил пальцами по папке.

– Значит так, Серёгин. Формально у меня на тебя ничего нет. Есть только твоё честное, светлое, почти комсомольское лицо и моё ощущение, что ты вчера в городе не в шахматы играл. Но ощущения к делу не пришьёшь. На твое счастье, у нас закрытая часть, и комендатура не может привести сержанта с отбитой жопой к нам на опознание. Поэтому официально считаем, что ты просто сходил в увольнение, поел плова, купил халвы и вернулся обратно. Ясно?

– Так точно.

– Не радуйся раньше времени. Потому что, если после этого ко мне ещё раз придут из комендатуры, из милиции или ещё откуда‑нибудь и покажут хоть что‑то конкретное – я тебя не прикрою. Сожру сам. И даже костей не выплюну. Это тоже ясно?

– Так точно.

Ерёмин взял лежавшую на столе бумагу, будто разговор уже закончен. Потом, не поднимая глаз, добавил:

– И, Серёгин…

– Я.

– Тот, кто вчера уходил от патруля, всё сделал довольно грамотно. Но в одном ошибся.

Я замер.

– Не надо было вообще разговаривать с патрульными, и уходить нужно было тихо, без эмоций. Голос – это тоже след, манера речи, интонации, по ним легко опознать могут, даже если лица не запомнили.

Я не успел ничего ответить. Он поднял глаза, и в них на секунду мелькнуло что‑то очень похожее не то на насмешку, не то на предупреждение.

– Свободен.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Я развернулся, вышел из канцелярии и только в коридоре понял, что всё это время стоял с напряжённой спиной, будто ждал удара.

Вот, значит, как. Не поймал. Но понял. И, что хуже всего, дал понять мне, что тоже понял.