После измены. Сохрани наш брак (СИ) - Райр Кара - Страница 36

Этот был как выставочный образец из пластмассы.

Как будто здесь не жили, а играли в хорошую жизнь. И от этого у меня внутри опять неприятно дернулось.

Слишком уж часто за красивыми фасадами оказывалась такая гниль, что потом отмываться приходилось месяцами.

И не только от крови, в данном случае.

Мы шли из комнаты в комнату, уже не спеша.

Первый ажиотаж прошел, ребята работали по своим точкам, кто-то фотографировал, кто-то снимал мелочи, кто-то перепроверял, а мы с Завьяловым, как два самых умных идиота, снова кружили по этому дому, будто сам дом сейчас возьмет и признается сразу во всем, чтобы мы не тратили время.

Я трогала взглядом детали, привычно отмечала несостыковки, а он шел рядом, иногда молчал, иногда что-то комментировал.

И вот это было, пожалуй, самым странным за весь день – мне с ним было легко молчать.

Не надо было заполнять паузы.

И это после Андрея вообще ощущалось как что-то из области фантастики. Потому что дома у нас давно уже даже тишина была не тишиной, а каким-то тупейшим раздражением.

Каждый молчит, но внутри у обоих уже скандал. Рвать и метать охото.

– Любишь такие дома? – спросил он вдруг, остановившись у полки с дурацкой фарфоровой птицей.

– Ненавижу, – честно ответила я.

– Даже так?

– Угу. Они все одинаковые. Красивые, дорогие, правильные тут такие типо живут, аристократы. А потом открываешь дверь спальни или кухни – и там либо изменены, либо кредиты, либо еще хлеще, все вместе, скандал на скандале и куча незаконного.

Он тихо ухмыльнулся, глянул на меня искоса и пошел дальше.

– Очень жизнеутверждающе.

– Я стараюсь.

Мы прошли в гостиную, потом в кабинет, потом на кухню.

Я машинально заглядывала в ящики, отмечала, что лежит не там, где должно, где что-то трогали, где что-то пытались вернуть на место слишком быстро.

Завьялов тоже не стоял столбом. И вот это меня снова царапнуло. Он не изображал большого начальника. Не ходил с важным лицом, не тыкал пальцем в очевидное, не мешался под ногами.

Он реально смотрел. Думал. Замечал. И чем дольше я это видела, тем сильнее меня это бесило.

Потому что мне нравилось. А мне не надо, чтобы нравилось.

– У тебя вообще есть жизнь вне работы? – спросила я, пока мы поднимались снова на второй этаж.

– Смотря что считать жизнью.

– Ну не знаю. Людей. Увлечения. Что-то, кроме твоей любимой привычки бесить женщин.

– Рыбалка.

Я даже остановилась на ступеньке и обернулась.

– Что?

– Рыбалка, – повторил он уже с усмешкой. – Что тебя так удивило?

– Все. Абсолютно все. Ты и рыбалка вообще не стыкуетесь.

– Почему?

– Потому что ты похож на человека, который пьет дорогой кофе, смотрит на всех сверху вниз и читает нравоучения.

– А я еще, оказывается, зимой люблю сидеть на льду с термосом и материться, когда не клюет.

Я уставилась на него и, против воли, рассмеялась.

– Нет, ну это вообще прекрасно. Гроза отделов и такой… с удочкой?

– И с буром, – спокойно добавил он.

– Господи.

– Что?

– Я сейчас тебя вообще перестану воспринимать всерьез.

– Поздно. Ты и так уже давно меня не воспринимаешь как положено.

– Сам виноват.

Глава 49

Алла

Он усмехнулся, пропуская меня вперед в спальню, и я сделала шаг вперед.

– Люблю зимой, – продолжил он, пока я осматривала тумбу у кровати. – Там голова хорошо встает на место. Тишина, мороз, никого вокруг. Только ты, лед, термос, сигареты. И если повезет, окунь.

– Романтик, мать твою. — ухмыляюсь я.

– Не без этого.

– А летом?

– Летом тоже можно, но зимой лучше.

– Почему?

– Потому что зимой никто над ухом не жужжит. Комарья нет.

Я подняла на него взгляд и фыркнула.

– А вот это уже очень похоже на тебя. Мисстер-бука.

– Спасибо.

– Это не комплимент.

– Я знаю.

Я отошла к окну, провела пальцем по подоконнику, глянула на двор, на темные кусты, на подсветку у дорожки. И сама не заметила, как вопрос, который вертелся у меня с тех пор, как он сел рядом со мной в машине, сам вылез наружу.

– Почему ты не женат?

Он не дернулся. Даже не удивился. Только на секунду задержал взгляд на моем лице.

Не усмехнулся. Не начал юлить. И вот это, наверное, задело сильнее всего.

Потому что после Андрея я уже отвыкла от прямых ответов. Там все давно было через раздражение, через уход от темы, через «ты опять начинаешь».

– Потому что понял, что такой сухарь, как я, не может уделять женщине внимания, – ответил Павлин спокойно.

Я замерла у окна, все еще держа руку на подоконнике.

Он подошел ближе, но не вплотную.

Встал так, чтобы видеть и меня, и комнату.

– Она постоянно говорила, что недолюблена. Что я весь в работе. Что ничего для меня не значит. Сначала я спорил. Потом злился. Потом пытался что-то менять. Потом снова срывался в работу. А потом… – он чуть повел плечом. – Знаешь, в какой-то момент, спустя несколько лет таких разговоров, мне надоело. Я понял, что уже правда не люблю ее. И самое милосердное, что мог сделать, – сказать прямо. Да, работу выбираю. Да, не вывожу это все. Да, так будет честнее.

Я смотрела на него и молчала.

Потому что в горле вдруг стало сухо.

Потому что каждое его слово звучало слишком знакомо.

Потому что Андрей говорил мне почти то же самое. Суть… суть была один в один.

Работа. Устали. Не вывозим. Не слышим.

Ты все время чем-то недовольна. Ты все время чего-то хочешь. Ты все время требуешь.

– Страдал? – спросила я тише, чем хотела.

– Когда развелись? Конечно, – ответил он честно. – Все-таки много лет вместе. Привычка. Быт. История. Люди не расходятся после долгой жизни и не пляшут сразу от счастья. Это больно. Даже если сам уходишь. Но ничего. Все, что не ломает, делает тебя злее.

– И лучше? – криво усмехнулась я.

– Нет. Лучше – это уже для журналов. Нормально выживать хотя бы.

Я невольно усмехнулась.

Вот тут да.

Вот это было честно.

Я отвернулась к комоду, открыла верхний ящик, переложила пару бумаг, закрыла, перешла к следующему.

Руки работали сами, а в голове уже вовсю шумело.

Потому что я слушала его и понимала, как это похоже на меня. На нас с Андреем.

На все эти бесконечные разговоры, в которых я то орала, то молчала, то пыталась достучаться, то хлопала дверью, а в ответ слышала почти то же самое.

Работа. Устал. Некогда. Не начинай. Ты опять драматизируешь. Ты все усложняешь. Ты не понимаешь, как мне тяжело.

И вот стоял вопрос, от которого у меня самой уже давно дергался глаз.

А виноваты ли мы? Люди, которые отдали себя работе?

Наверное, отчасти да.

Наверное, да, если ты живешь так, что дома от тебя только куртка на стуле и раздражение на кухне.

Наверное, да, если человек рядом месяцами чувствует себя мебелью.

Но вот что меня всегда бесило – нас в этом выставляли чудовищами. Будто мы сознательно не любим.

Будто мы специально выбираем не семью, а папки, трупы, отчеты, допросы, бессонные ночи, вызовы и грязь.

Будто нам это в кайф. Будто мы не возвращаемся домой выжатые, пустые, злые, с квадратной головой и одной мыслью – хоть бы никто не трогал пять минут.

И в какой-то момент тебя уже просто начинают судить. Не пытаться понять. Не говорить. Не разбираться. А именно судить.

И ты, как идиот, еще пытаешься оправдаться. За то, что пашешь. За то, что держишься. За то, что у тебя внутри давно уже не осталось лишнего ресурса.

– О чем задумалась? – спросил Завьялов, заметив, что я уже минуту держу в руках одну и ту же папку.

– О том, что мы, наверное, не подарок, – честно ответила я.

– Это мягко сказано.

– Но и не исчадия ада.

– Это уже зависит от дня недели. У женщин еще и от дня меяца.

– От человека рядом, – буркнула я. – дурак блин.

Он посмотрел на меня внимательно. Дольше, чем обычно. И я сразу отвела взгляд, потому что вот этого мне сейчас точно не надо было. Слишком уж близко он подошел к той теме, которую я вообще не собиралась разворачивать вслух.