Узница Короля Проклятых - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 9

— Видишь? — прошептал он. — Твоё тело уже знает меня. Уже жаждет меня. Даже если твой разум сопротивляется.

Он отпустил меня и вернулся на своё место за столом. Я сидела, парализованная этим странным, неуместным желанием, сражаясь с собственными инстинктами.

— Ешь, — сказал он, указывая на мою нетронутую тарелку. — Тебе понадобятся силы.

Остаток ужина прошел в тягостном молчании. Я едва могла проглотить несколько кусочков, но вино пила жадно, надеясь, что оно притупит нарастающий страх. Амон почти не прикасался к еде, лишь изредка отпивал из своего бокала, не сводя с меня пристального взгляда.

Когда с ужином было покончено, он поднялся.

— Я покажу тебе дом, — сказал он. — Точнее, ту его часть, которая тебе доступна.

Я встала на нетвердых ногах, то ли от вина, то ли от нервного напряжения. Он предложил мне руку, и я, после секундного колебания, приняла её. Его кожа была холодной и гладкой, как мрамор.

Мы вышли из столовой и направились по коридору, освещенному лишь свечами. Амон шел медленно, указывая на различные комнаты, рассказывая об истории особняка. Его голос был мелодичным, гипнотическим, заставляющим забыть о страхе.

— Дом построен на древних катакомбах, — говорил он. — Некоторые части датируются XIII веком. Говорят, здесь проводили ритуалы старой религии. Той, что существовала до христианства.

Мы поднялись по винтовой лестнице, миновали галерею с портретами — мужчины и женщины в старинных одеждах, все с одинаково бледными лицами и странными, светлыми глазами.

— Моя семья, — сказал Амон, заметив мой взгляд. — Или, скорее, то, что от неё осталось. Теперь я и мои братья последние.

В его голосе прозвучала неподдельная грусть, первая настоящая эмоция, которую я уловила.

— Что случилось с остальными? — спросила я.

— Время, — ответил он просто. — Время забирает всё, Мария. Даже тех, кто думает, что победил его.

Мы остановились перед картиной, изображавшей молодого мужчину в монашеской рясе. Его лицо было поразительно похоже на лицо Амона, но мягче, человечнее. Глаза — не серебряные, а карие — смотрели с холста с выражением мучительной решимости.

— Это ты? — спросила я, не думая.

Амон усмехнулся.

— В некотором роде. Это то, чем я был... давно.

Он провел пальцем по раме картины, словно лаская её.

— Видишь ли, Мария, все мы начинаем как люди. Со всеми их слабостями, страхами, надеждами. А потом... меняемся.

Что-то в его тоне заставило меня вздрогнуть. Он заметил и улыбнулся — холодной, опасной улыбкой.

— Не бойся, — сказал он. — По крайней мере, не меня. Бойся себя. Того, что ты можешь почувствовать. Того, что можешь захотеть. Но я не советую теб очаровываться, чтобы рзочарование не было болезненным м страшным.

Он наклонился ближе, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

— Потому что я дам тебе всё, что ты пожелаешь, Мария. И это будет твоим проклятием.

Амон

Я наблюдал, как она спит. Голубая комната была частью моих личных покоев, соединенная с моей спальней потайным проходом. Я мог приходить и уходить незамеченным, наблюдать за ней в любое время дня и ночи.

Лунный свет проникал сквозь неплотно задернутые шторы, омывая её фигуру серебристым сиянием. Золотистые волосы разметались по подушке — тонкие, шелковистые, отливающие медом даже в полутьме. Я представил, как пропускаю их сквозь пальцы, наматываю на кулак, дергаю, заставляя её запрокинуть голову, обнажая беззащитное горло.

Её сон был беспокойным. Она металась по постели, сбивая простыни, шепча что-то неразборчивое. Тонкая ткань ночной сорочки обрисовывала каждый изгиб её тела — хрупкого, но не лишенного женственности. Изящные ключицы, тонкая талия, плавный изгиб бедер. Под моим взглядом сорочка казалась прозрачной, позволяя видеть бледную кожу с россыпью едва заметных веснушек на плечах.

Но больше всего меня притягивала её грудь — небольшая, идеальной формы, с заострившимися от прохлады сосками, отчетливо проступающими сквозь тонкую ткань. Я знал, как выглядит её тело — моё зрение позволяло видеть сквозь одежду, сквозь ложь человеческого притворства. Я видел её розовые ареолы, чуть темнее, чем окружающая кожа. Видел голубоватые вены, просвечивающие на внутренней стороне груди. Видел крошечную родинку под левой грудью — как секретная метка, ждущая моего прикосновения.

Эта девушка не была классически красива, как многие из моих прежних жертв. В ней не было ослепительной роскоши тех, кого я выбирал для мимолетного насыщения. Её красота была иной — хрупкой, неброской, почти незаметной на первый взгляд. Но чем дольше я смотрел, тем больше видел — чистоту линий, гармонию пропорций, совершенство несовершенного.

Я мог видеть, как пульсирует кровь под тонкой кожей её шеи, как трепещут ресницы во сне, как приоткрываются губы, выпуская тихий вздох. Я слышал биение её сердца — сильное, ровное, полное жизни. Жизни, которую я так жаждал поглотить.

Кожа казалась фарфоровой в лунном свете — бледной, почти светящейся изнутри. Под глазами залегли тени — свидетельство её изнурительной работы и бессонных ночей у постели матери. Эта усталость, эти следы жизненных тягот делали её странным образом еще более привлекательной. Как трещины на дорогом фарфоре, придающие ему характер и историю.

Я мог бы взять её прямо сейчас. Мог бы насытить свой Голод её страхом, её болью, её жизненной силой. Но это было бы... обыденно. Я делал так сотни раз с другими. Они кричали, плакали, умоляли. А потом умирали — от экстаза или от ужаса, какая разница?

Нет, с ней должно быть иначе. Я хотел, чтобы она пришла ко мне сама. Добровольно. Зная, что я такое. Зная, что её ждёт.

Я хотел сломать её по-особенному — не физически, а духовно. Хотел видеть, как она борется с собственными желаниями. Как отрицает очевидное. Как, наконец, сдается — не мне, а себе.

Почему? Блядь, я сам не знал. За восемь столетий существования я перепробовал все виды пыток, все формы соблазнения, все способы сломать человеческую волю. Я думал, что ничто не может удивить меня. Что ничто не может... заинтересовать.

Но эта девочка — эта усталая, затраханная жизнью медсестра с голубыми глазами и стальным стержнем внутри — что-то во мне задела. Какую-то струну, о существовании которой я даже не подозревал.

Её слеза, хранящаяся в моей шкатулке, была не такой, как у других. Она светилась изнутри, пульсировала жизнью. Когда я касался флакона, внутри меня что-то отзывалось — глубоко, болезненно, в том месте, где когда-то было сердце.

Это злило меня. Раздражало. Выводило из равновесия. Я был хищником, а она — добычей. Так должно быть. Так всегда было.

Но когда я смотрел на неё, спящую, беззащитную, то чувствовал что-то... другое. Что-то, чему не мог дать имени. Что-то опасное — не для неё, для меня.

Я отошел от её постели, стараясь двигаться бесшумно, хотя знал — она не проснется. Вино, которое я ей подал, было особенным. С травами, заставляющими спать глубоко, без сновидений. Мне нужно было время, чтобы подумать. Чтобы спланировать следующий шаг в этой игре.

Потому что это была игра. Самая важная игра за последние столетия. И я не мог позволить себе проиграть.

Я вернулся в свои покои через потайной ход. Массивная кровать с балдахином, никогда не использовавшаяся для сна, занимала центр комнаты. На столе — графин с особым "вином", помогавшим притупить Голод. На стенах — зеркала в серебряных рамах, отражающие пустоту там, где должно было быть моё отражение.

Я подошел к окну, глядя на бушующую грозу. Молнии рассекали небо, освещая сад, раскинувшийся под окнами. Мой сад. Моя земля. Моя тюрьма.

Знаете, в чем проклятие бессмертия? Не в одиночестве, не в бесконечной жизни без цели. А в невозможности измениться. В застывании. В остановке времени внутри тебя, когда вокруг всё продолжает двигаться.

Я был заморожен в своем существовании. Неспособный стать чем-то большим или меньшим, чем я есть. Обреченный повторять один и тот же цикл — голод, охота, насыщение, опустошение — снова и снова. Без конца. Без цели. Без смысла.