На пути к власти 2 (СИ) - Птица Алексей - Страница 38

Как только наступил рассвет, я поднял людей. Серое, мглистое утро пробивалось сквозь плотный полог листвы редкими блёклыми лучами. Мы двинулись в путь, старательно ища дорогу, которая вывела бы нас из этого зелёного ада. Нас осталось лишь семеро, из них трое раненых, поэтому идти пришлось медленно. Здоровые помогали раненым, подставляли плечи, перевязывали на ходу раны, у кого они начинали кровоточить, так как я дал однозначный приказ помогать раненым, иначе их бы бросили.

До обеда нас никто не беспокоил. Тишина стояла зловещая, давящая, даже птицы притихли. Я уже начал думать, что нам удастся выбраться из леса в том же количестве, когда впереди, метрах в пятидесяти, мелькнула раскрашенная фигура.

Индейцы снова напали.

Пули засвистели со всех сторон. Мы попадали на землю, вжимаясь в прелую листву, в грязь, в корни деревьев. Опять завязалась перестрелка, в ходе которой один из раненых погиб, пуля попала ему прямо в голову, когда он пытался отползти за поваленный ствол. Его пришлось оставить на месте гибели, просто накрыв лицо его же рубахой. Некогда хоронить, некогда даже прощаться.

Мы отступили, унося ноги, уводя оставшихся раненых. Индейцы гнали нас, как зайцев, не давая передышки, выматывая, заставляя ошибаться. Так продолжалось до самого вечера. А когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в багровые тона, нам пришлось остановиться на ночлег.

Для стоянки я выбрал небольшую поляну, окружённую густым кустарником, хоть какое-то укрытие, правда, весьма условное, но других поблизости я не нашёл. До ближайшей деревни и, соответственно, вооружённых сил мексиканцев оставалось пешком полдня. Но нам на помощь так никто и не пришёл. Грохот стрельбы явно разносился далеко вокруг, и многие знали, что в эту сторону ушёл мой отряд, но, увы, никто так и не пришёл на помощь.

Себастьян пропал. Пончо пропал. Осталось семеро человек от всего отряда, да ещё десяток в Вальядолиде, что охранял митральезу. Им я оставил деньги, но большую часть нёс с собой. Если не вернусь, то всё будет очень плохо, что для них, что для асьенды. Для дяди, да для всего, что я успел здесь построить. Хотя, что может оказаться хуже смерти? Наверное, только мучительная смерть в этих проклятых джунглях, среди грязи, крови и равнодушных деревьев.

Я сидел у корней старой сейбы и пересчитывал оставшиеся патроны. Пальцы дрожали, но я заставлял себя быть внимательным, то же самое заставил сделать и своих бойцов. В общем и целом, патронов осталось на один хороший бой или на несколько коротких перестрелок.

Часть патронов отсырела и пришла в негодность, в сельве это обычное дело. Часть мы потеряли или бросили вместе с оружием, что вдвойне досадно. Ведь трофеев мы так и не взяли, тащить на себе старые винтовки я не мог, да и не собирался, свои бы сохранить, а патронов не хватало. Ружья все оказались разных модификаций и часто трофейные патроны просто не подходили.

Отдав приказ отдыхать и одновременно занять круговую оборону, я взял в руки дробовик, в темноте тускло блеснули стволы. В глубокой задумчивости я стал перебирать оставшиеся шесть патронов к нему. Тяжёлые, маслянистые, тускло поблёскивающие медью гильзы. Шесть штук. Шесть выстрелов, и эта махина превратится в бесполезный кусок металла.

Придётся, видимо, дать ещё один бой. Или устроить засаду. Да, засада, пожалуй, будет даже лучше. Один человек, затаившийся в нужном месте, может натворить дел. Я подозвал к себе Педро, тот подошёл бесшумно, как тень, и присел рядом на корточки. В темноте я едва различал его лицо, только блеск глаз.

— Педро, слушай меня внимательно.

Я говорил тихо, почти шёпотом, но жёстко.

— Ты среди оставшихся со мной пеонов наиболее сообразительный, поэтому тебя оставляю за старшего. На рассвете мы пойдём дальше. Я ещё тут пошумлю через час из дробовика, чтобы нас не трогали и дали выспаться. А затем ты поведёшь людей, заберёшь дробовик и деньги, что я тебе дам с собой, потому что может случиться так, что мы разминёмся. Я хочу сделать засаду на преследователей. Хотелось бы, чтобы это сделал кто-то из вас, но я вижу по людям, что они не справятся с этой задачей.

— Сеньор, но ведь вы погибнете? — спросил Педро, и в голосе его дрогнуло что-то, похожее на отчаяние.

— С чего ты это взял?

— Потому что вы один хотите устроить засаду на десяток индейцев. Это не получится. Я скажу вам честно, сеньор, и то только потому, что вижу: вы настоящий человек. Другой давно бы бросил нас здесь в джунглях и сбежал, а вы… Вы совсем по-другому к нам относитесь. Я никогда о таком отношении не слышал, даже от стариков. Поэтому и говорю с вами начистоту. Мы должны оставить здесь раненых, а сами бежать. Это по-честному. Они слабые и потому должны погибнуть, а сильные должны выжить.

Я посмотрел на него долгим взглядом, где-то в глубине души я понимал его правоту. Так поступали все, так заведено в этих местах с незапамятных времён. Слабые умирают, сильные выживают. Да что греха таить, так поступали и в моём мире, и не сказать, чтобы уж очень редко, но здесь я не видел в этом смысла, пока, по крайней мере.

— Ты прав, Педро, — сказал я медленно. — Так поступили бы многие, но не я. Я в ответе за вас. Я вас сюда привёл, я не смог сохранить вам жизнь, и я же вас отсюда выведу. Сейчас у нас есть только такой вариант спасения, другого я не вижу. Успокой свою совесть тем, что вам придётся тянуть за собой раненых, и не смей бросать их. Я разрешаю оставлять только мёртвых, и не по вашей вине. А то чувствую, что некоторые из вас готовы пристрелить своего товарища, лишь бы только спастись.

— Я понял вас, сеньор, — Педро выпрямился, голос его охрип. — Такого не случится никогда, сеньор. Пока я жив.

— Постарайся тогда остаться в живых, — усмехнулся я. — Иначе я тебе этого никогда не прощу и найду даже в загробном мире. Помни об этом, Педро.

— Я буду помнить, сеньор Эрнесто.

— Хорошо. Тогда я наведу сейчас шороху, а вы спите.

Я поднялся, проверил дробовик, шесть патронов, шесть смертей, если повезёт. Револьвер на поясе, нож, который мне вряд ли пригодится. И шагнул в темноту.

Ночь обступила меня сразу, жадно, словно живая. Я двигался медленно, осторожно, ставя ноги так, чтобы не хрустнула ни одна ветка. Влажный воздух тяжело давил на плечи, пот заливал глаза, но я не останавливался.

Индейцев я обнаружил там, где и предполагал. Они сидели в засаде, окружив наш холм полукольцом, ждали утра, чтобы добить обессиленных людей. Я видел их: трое с одной стороны, двое слева, ещё один в центре, чуть ближе остальных.

На этот раз я особо не мудрствовал.

Подкрался к ближайшему на расстояние выстрела. Он сидел, привалившись к дереву, и, кажется, даже дремал. Вскинул дробовик, нажал на спуск. Грохот разорвал ночную тишину, пламя выстрела на миг осветило кусты. Индеец дёрнулся и замер, картечь снесла ему полголовы.

Я перезарядил и перебежал на другую позицию. Индейцы заметались, закричали, открыли беспорядочную стрельбу. Пули взвизгивали, срезая ветки, били в листву. Я прижался к земле, переждал, потом высунулся и выстрелил снова, ещё один упал, даже не вскрикнув.

Третья позиция, четвёртая, пятая. Я стрелял, не задерживаясь на одном месте, постоянно перемещаясь, заставляя их думать, что нас много, что мы атакуем со всех сторон. Крики, пальба, мат, всё смешалось в ночном кошмаре. Шестой выстрел я сделал уже почти на пределе слышимости, когда отошёл достаточно далеко. Попал или нет, не знаю, но патронов больше не осталось.

Дело сделано, и я побежал назад, ориентируясь только на внутреннее чутьё. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие горели огнём, но я бежал, продираясь сквозь колючие ветки, через лианы, через тьму. В лагерь ворвался запыхавшийся, мокрый от пота, с руками, исцарапанными в кровь. Люди смотрели на меня с ужасом и восхищением.

— Отдыхайте, — выдохнул я, падая на землю. — До утра они не сунутся.

Педро молча протянул мне флягу с водой. Я сделал глоток, другой, третий, чувствуя, как возвращается дыхание.