На пути к власти 2 (СИ) - Птица Алексей - Страница 46

Некоторые мысли у меня в голове имелись, рождённые в бреду ожесточённых схваток, но пока они оставались смутными, как тени на стене. Для начала надо разыскать людей, которые смогут провести меня до этой деревни, чтобы понять, есть ли она вообще, и если есть, то имеются ли там запасы оружия.

Тем временем весь военный лагерь жил какой-то сумбурной жизнью. Разношёрстные отряды асьендадос, редкие и плохо вооружённые части федеральной армии, непонятного вида ополченцы из местных, кого коснулась рука гнева индейцев Говорящего Креста, и просто всякий сброд, нанятый неизвестно кем и не желавший воевать ни за кого, кроме себя.

Всё это пёстрое разнообразие бурлило и плескалось разнородной мутью, создавая непередаваемое амбре искателей удачи и войны. Кого здесь оказалось больше, я затруднялся определить. Наверное, всё же асьендадос, в числе которых числился и мой отряд.

Прошла неделя после отправки раненых. За это время я активно собирал разные сведения о нужной мне деревне, не чураясь покупать любую информацию. Кроме того, выяснял, каким образом индейцам доставались винтовки. Узнал, что англичане из Британского Гондураса, с которым граничили владения секты Говорящего Креста, передавали им оружие. Но имелись там и их противники, тоже индейцы, что сражались на другой стороне.

Командовал всем этим парадом новый начальник, генерал Гильермо Паломино. Он взялся за нелёгкий труд всё это разнообразное безобразие спаять в некое подобие боевых отрядов или даже армии, если повезёт. У меня в голове засела одна мысль, как добраться до деревни и как найти человека, знающего дорогу.

И мне повезло.

В один из дней, когда я уже почти отчаялся, ко мне явился Пончо.

Я сначала не узнал его. От Пончо осталась только тень. Исхудавший, грязный, он стоял, опираясь на плечо какого-то незнакомого индейца, и, казалось, ветер мог свалить его с ног. Лицо осунулось, почернело, глаза провалились глубоко в глазницы. Одежда висела лохмотьями, сквозь которые виднелись страшные раны, уже начавшие затягиваться, но ещё воспалённые по краям. Короста запёкшейся крови и гноя покрывала его руки.

— Сеньор! — выдохнул он и начал заваливаться набок.

Я подхватил его, усадил на скамью у входа в здание, где мы жили. Рядом бесшумно опустился его спутник. Индеец был невысок, коренаст, с длинными чёрными волосами и глазами, которые смотрели куда-то внутрь себя. На груди висело ожерелье из когтей ягуара, на поясе нож с костяной рукояткой.

Пончо отдышался, облизал потрескавшиеся губы и начал говорить. Голос его звучал хрипло, срывался, но каждое слово врезалось в память.

— Мы попали в засаду, сеньор. Мачати убили сразу, а меня взяли в плен. Я отбивался, но их оказалось слишком много. Меня ранили в ногу, я упал. Они налетели, как муравьи на мёртвую ящерицу. Связали, накинули петлю на шею и потащили.

Он замолчал, переведя дух. Индеец сидел неподвижно, только глаза его скользили по двору, оценивая опасность.

— В селении меня бросили в яму. Глубокую, шагов пять в глубину. Сверху решётка из стволов молодых деревьев. В яме темно, хоть глаз выколи, только по запаху я понял, что там до меня уже кто-то сидел, и не один. И все они там и остались…

Пончо задрожал, но не от холода, а от воспоминаний.

— Каждое утро меня вытаскивали на допрос. Жрец, тот самый, что говорит с крестом, сидел на возвышении. Вокруг толпились воины с раскрашенными лицами, с перьями в волосах. Они спрашивали, кто послал, сколько вас, где вы остановились. Я молчал. Тогда они начинали резать.

Он задрал рубаху. Я видел много ран, но то, что открылось моим глазам, заставило меня скривиться от приступа ненависти. Грудь и живот Пончо представляли собой карту из тонких белых шрамов, пересекавшихся в разных направлениях, багровых рубцов и ещё не заживших язв. Некоторые раны были сделаны явно с особой жестокостью: края вывернуты наружу, из-за чего заживление шло медленно и мучительно.

— Это ножами. Медленно, чтобы больно было, но не насмерть. Они знают, как резать, чтобы человек не умер сразу. Знают, сколько крови можно выпустить, чтобы он оставался в сознании. А это, — он повернулся, и я увидел спину, исполосованную так, что живого места не осталось, — это плётками. Из сыромятной кожи, с узлами на концах. Каждый удар сдирает кожу лоскутами. Потом это гниёт, если не мазать специальной мазью. А они не мазали.

Он замолчал, уставившись в одну точку перед собой. Я не торопил его. Рядом зашевелился индеец, достал из-за пазухи какую-то сушёную траву, протянул Пончо. Тот взял, сунул в рот, начал жевать. Минуты через три лицо его чуть расслабилось.

— Это Кан Эк, — кивнул он на индейца. — Он из Ишканхи. Слышали про таких?

Я кивнул. Слухи о независимых индейцах, отказавшихся кланяться Говорящим Крестам, доходили и до меня.

— Они молятся по-старому, как учили padres, — продолжил Пончо. — Крусоб (сектанты) ненавидят их лютой ненавистью. Жгут их деревни, убивают всех, кто не хочет принимать их веру. Кан Эк попал к ним в плен, когда ходил на охоту к границе. Его тоже пытали, хотели, чтобы он показал дорогу к его селению.

Индеец при этих словах чуть заметно наклонил голову, но ничего не сказал. Только желваки заходили на скулах.

— Он сидел в соседней яме, — продолжал Пончо. — Мы перестукивались по ночам, придумали сигналы. Он знал, где держат оружие, где стоят часовые, когда смена караула. Без него я бы сдох там.

— Как вы выбрались?

— Дождались грозы. Когда сельва шумит так, что ничего не слышно, даже собственного крика. Стражники попрятались под навесы, мокнуть никто не хотел. А мы выбрались. Яма была глубокой, но стены от дождя размокли, и мы смогли выкопать ступеньки. Пальцами.

Пончо показал руки. Ногтей не было, вместо них чернели страшные культи, уже поджившие, но оставлявшие жуткое впечатление.

— Три дня копали. В грязи, в вони, под дождём, который заливал яму. Думали, захлебнёмся, но копали. Потом, когда стемнело, полезли.

Он перевёл дыхание.

— Дальше было хуже. Селение кишмя кишело индейцами, но они не ждали, что кто-то полезет из ямы в такую погоду. Мы пробрались к лесу и растворились в нём. Они нас не сразу хватились, потом спохватились и погнались, стреляли, но в темноте и под дождём не попали. Кан Эк знает эти места, благодаря ему мы и вышли, а ещё мы видели следы вашего сражения с ними. У индейцев Говорящего Креста большие потери.

— Сколько вы шли?

— Четыре дня. Без еды почти, без воды, только дождевая. Кан Эк находил съедобные коренья, листья какие-то, я ему помогал. Без него я бы сдох.

Я посмотрел на индейца, тот сидел неподвижно, только мускул на скуле подрагивал.

— Кан Эк, — спросил я на ломаном индейском наречии, которое только начал изучать. — Ты знаешь ту деревню, где вас держали?

Индеец медленно кивнул. Глаза его блеснули, он ответил мне на ломанном испанском.

— Знаю. Это не просто деревня. Это основная деревня. В ней много всего находится, богатая, там живёт верховный вождь и там есть запасы ружей. Они приходят с востока, от моря, через землю крусоб. Потом идут на запад, к Чан-Санта-Крус.

— Сможешь провести туда мой отряд?

Кан Эк посмотрел на Пончо, потом на меня. Взгляд его был тяжёлым, как камень.

— Смогу. Но не сейчас, и много людей я не проведу. Они усилят охрану. Могут и склад перенести. Если мы успеем до того, можно напасть, но их около сотни воинов, а может и больше. Недалеко находится их полевой лагерь, там ещё пара сотен бойцов.

— Сколько дней идти?

— Три или четыре, если быстро. Пять, если осторожно.

Я задумался. Отряд мой сейчас меньше, чем хотелось бы, но лучшего проводника не найти. И Пончо жив, хоть и изранен, его не возьмёшь.

— Кан Эк, — спросил я. — Твои люди, из Ишканхи, они воюют с крусоб?

Индеец усмехнулся, впервые за весь разговор. Усмешка вышла нехорошей.

— Воюют. Они жгут наши деревни, мы жжём их деревни, и так много лет.

— Если мы уничтожим их склад с оружием, это поможет твоим?