Пасечник 2 (СИ) - "mrSecond" - Страница 20

Власта сотворила знак Спасителя, но заклятье не пропало. Что ж, возможно, сказки местами преувеличивали. Нет, к Фросе она не пойдёт. Слишком смешно будет она выглядеть, пуча глаза, по-рыбьи разевая рот и не имея возможности сказать хотя бы слово. Сколько хотел молчания этот питекантроп? Полчаса? Что ж, придётся гулять. И девушка, кипя негодованием, отправилась прочь.

Полчаса. Целых полчаса она не сможет ни с кем поделиться. М-мерзавец!

Войдя в корилор общежития, Терентьев уважительно поздоровался с комендантом, глянул на прилипших к окнам пацанов. Вздохнул:

— Всё ясно: ещё до завтрака вся Академия будет в курсе.

И удалился в свою комнату.

Настроение у егеря было, можно сказать, никакущее. Опять кто-то решил его убить, вместо приятной и полезной прогулки с девушкой — долгое и нудное общение с не самыми приятными мужчинами. А в завершение всего — эта придурошная студентка. Ни здрастьте, ни до свидания. Пришла, нахамила и отвалила. Чего приходила? Чего хотела? А завтра с утра о скандале будут знать все, и каждый придумает ему своё объяснение. И, возможно, придут с вопросами, а то и с требованиями.

А ещё — он опоздал на ужин. И Маша, соответственно, опоздала тоже. Хорошо — в пекарне по дороге нашлось четыре последних пирожка, которые они с Машей честно поделили пополам.

Иван выложил на стол свёрток с пирожками, поставил на плиту чайник и отправился переодеваться. Уже в домашнем сел к столу, заварил себе крепкого чаю. И только взялся за пирожок, как в двери постучали. Пришлось оперативно прятать ужин в шкаф и идти открывать.

На пороге стоял куратор. Принюхался к витающим в воздухе ароматам, но ограничился приветствием:

— Добрый вечер.

— Здравствуйте, — ответил Терентьев. — Чем обязан?

Конягин вновь повёл носом, но спросил о другом:

— Иван Силантьевич, что у вас произошло со студенткой Решетниковой?

— А кто это? — недоуменно спросил Иван.

— Ну как же? Вы сегодня с ней ругались так, что вся Академия слышала.

— А-а, — догадался егерь, — так она, значит, Решетникова!

— Вы что же, не знаете, с кем разговаривали?

— Разговаривали? — хмыкнул Терентьев. — Она ждала меня у общежития. Едва увидела, так сразу налетела и принялась орать, всячески меня оскорблять, хамить и вообще вести себя предельно некультурно. Хуже базарной торговки, чесслово. И это при том, что я её в жизни не видел. По крайней мере, не помню.

— И даже имени не знаете?

— Не знал до вашего прихода. А сама она не представилась. Да она кроме площадной брани других слов и не произносила. Будь на её месте парень — давно бы в медблоке отдыхал. Я не привык, знаете ли, чтобы со мной разговаривали подобным образом. Но теперь знаю, на кого управляющему жалобу отправить.

— Жалобу? За что?

Терентьев принялся демонстративно загибать пальцы:

— За публичное оскорбление, за попытку ударить по лицу, за дискредитацию в глазах других студентов, за клевету в мой адрес. Этих причин достаточно?

— А она, между прочим, жалобу на вас уже написала.

— И что же она мне ставит в вину?

— Использование магии по отношению к студенту.

— Да? — Ехидно переспросил Иван. — Интересно, каким образом она это определила. Наверное, кто-то документально зафиксировал факт нахождения госпожи Решетниковой под магическим воздействием.

— Нет, фиксации магического воздействия не было.

Терентьев начал раздражаться.

— Глеб Никифорович, посмотрите, как это выглядит с моей стороны: девочка на почве личной неприязни, причины которой я не знаю, приходит, публично выплёскивает на меня море словесных помоев, а потом пишет клеветническое заявление, не пытаясь подкрепить его хотя бы малейшими доказательствами. И разбираться отчего-то приходят ко мне. Оч-чень интересно. Где здесь логика?

— Но-о… — попытался ещё что-то сказать Конягин.

— Вот что, Глеб Никифорович, — твёрдо заявил Иван. — Я вас уважаю, но в этом конкретном вопросе вы неправы. Свою позицию я уже высказал предельно чётко. Вину свою я не признаю, и если будет продолжаться давление такого рода со стороны госпожи Решетниковой, потребую независимого расследования инцидента. И пусть администрация Академии не надеется выставить меня вселенским злом, сделать козлом отпущения и мальчиком для битья. За своё честное имя я буду биться всерьёз, всеми доступными способами.

Куратор ещё немного потоптался и, развернувшись, свалил. Егерь запер за ним дверь, достал свой ужин. Разумеется, он безнадёжно остыл. И пирожки, и чай. Иван прикоснулся ладонью к чашке — чисто для порядка. И тут ладонь на секунду словно бы окуталась тёплым желто-оранжевым облаком. Остывший чай в чашке разом взбурлил и запарил, словно только что заваренный. Это было что-то новенькое. Новое, необычное, и очень полезное. А ещё наводящее на интересные мысли.

Ради проверки Иван другой рукой коснулся пирожков, подумав о том, что их надо бы подогреть вполовину слабее. И опять теплое облако окутало ладонь, а пирожки согрелись ровно настолько, насколько требовалось. Теперь сомнений не осталось. «Спасибо» — мысленно шепнул он своему огоньку и, отодвинув прочие дела и заботы, принялся за еду.

Часом позже, в постели, укрывшись одеялом и погасив свет, Иван осторожно погрузился в медитацию, как называли это состояние здесь, в Академии. Здесь его ждали огонь, в желто-оранжевых лепестках пламени которого то и дело проглядывало человеческое лицо, и заметно подросший пупс. Он очень походил на того, из детства. Полупрозрачный, белёсо-голубой пластик оболочки, сквозь который отчётливо видно количество воды внутри. Сейчас пупс был полон.

— Привет, — улыбнулся им обоим Иван и ощутил ответное безмолвное приветствие.

Ну да, пупс ещё был слишком мал, чтобы говорить. Зато все понимал и многое мог.

— Спасибо вам обоим. Вы меня сегодня здорово выручили. И ты, — Терентьев послал волну душевного тепла Огню, — и ты, — такая же волна отправилась пупсу.

От малыша прокатилась ответная волна эмоций, приправленная смущением и гордостью.

— Только вот что, ребята, — продолжал Терентьев. — здесь, среди людей, есть законы, которые приходится соблюдать. И мне сейчас просто так, по своему желанию, нельзя пользоваться магией. По крайней мере, нельзя здесь, в столице. Был бы я в своём лесу — там другое дело, а здесь не дадут. Я понимаю ваше желание помочь мне. Но пока что давайте делать это так, чтобы никто не видел. Мне нужно продержаться до весны, получить документ о том, что я прошел обучение, и тогда уедем обратно и развернёмся вовсю. А пока давайте вы прежде, чем что-то делать, спросите меня. Договорились?

После изрядной паузы пришло неуверенное согласие сперва от Огня, потом от пупса.

— Не думайте, мы с вами будем развлекаться. Здесь имеются специальные места, где всё можно делать. И вот там мы оторвёмся по полной. А среди людей лучше не стоит. По крайней мере, без моей просьбы. Завтра у меня будет очередное занятие, там немного позабавимся. А сейчас, наверное, уже пора спать.

Наутро не было ничего ни от куратора, ни от управляющего. Идиотка Решетникова не появлялась, Перепёлкина на горизонте не отсвечивала, и это было хорошо. Зато в числе однокурсников появился Костров, а Маша Повилихина, напротив, не появилась. Не позвонила и даже не написала. И это было плохо.

Если считать баланс хорошего и плохого, то равновесие более-менее сохранилось. Но вдруг оказалось, что отсутствие Маши неприятно цепляет. Словно бы он вчера что-то сделал не так, обидел девушку, дал повод подумать о себе плохо. Главное — не было ясно видимой причины такого её поведения. Зато пакостник Костров смотрел на Ивана с опаской и старался держаться подальше. Интересно, надолго ли хватит прививки мудрости?

На уроке по теории магического оперирования Розенкранц по-прежнему читал лекцию унылым бесцветным голосом. Ещё бы: лицо-то оставалось не исцелённым. Но и разгибаться преподаватель не стал, предпочтя сохранить перемены в тайне. Что ж, это его дело.