Перепутанные невесты. В жарких объятиях льда - Крымова Вероника - Страница 3

- Да вот она, моя сладусенька… такая прехорошенькая родилась, а на пальчиках… перепонки, — всхлипнул мельник, размазывая слезы по щекам. — И за ушками, с краю, тоже, будто жабуля речная. Расколдуй, а?

Я вздохнула, представляя, сколько же возни предстоит.

- Ладно, — сдалась я. — Жди здесь. Глянем мы на твою дочурку. А ты, — я повернулась к петуху, который все еще нервно теребил рукой свой алый гребень, — пернатый, давай, шагай домой. К утру чары спадут. Но если еще раз сюда явишься… — я прищурилась, — …сделаю так, что ты яйца высиживать будешь. Вечно!

Цирюльник, издав пронзительный, полный ужаса клекот, припустился бежать, так что только пятки сверкали в ночи.

Я зашла в дом, где у очага все так же жался к коту перепуганный бургомистр.

- Марш за ширму! — скомандовала я, снимая с огня котелок и переливая зелье в глиняный кувшин. — Намажь этим все, что розовое и блестит. Сиди и жди.

Сунув кувшин в его похолодевшие руки, я повернулась к ворону.

- Следи за процессом. Если оттуда послышится хоть один стон или попытка сбежать — клюй нещадно.

Затем я быстро переоделась в более приличный для прогулок наряд, накинула темный, просторный плащ с глубоким капюшоном и взяла с полки небольшой флакон с чистой речной водой, настоянной на лунном свете. На шею я накинула амулет — выточенный из мореного дуба клык лесного духа, испещренный рунами забвения и защиты. На его вершине был закреплен небольшой, но совершенный опал, в глубине которого пульсировал холодный, обманчивый свет, способный окутать носителя иллюзией невидимости или исказить его черты для чужих глаз.

Готово. Я вышла к Пенхерсту, все еще стоявшему посреди пустой улицы.

- Ну что, поведешь меня к своей жабуле… прости, к дочурке? Или будем тут до утра стоять?

- Идем…те, вот, сюда, рядом, совсем близко… — суетился Пенхерст, мелкими шажками семеня рядом, в то время как я решительно шагала по булыжной мостовой, с каждым вздохом ощущая, как нарастает тяжесть дурного предчувствия.

- Ты… вы же поможете? Да? — снова, уже в который раз, с дрожью в голосе спросил он, и в его глазах заплясали отблески уличного газового фонаря.

- Угу, — буркнула я, кутаясь в плащ. Холодный опал амулета будто впивался в кожу, словно крохотная льдинка. Внутри все сжималось от знакомого, противного чувства — того самого, что неизменно предвещало грандиозный переполох. Только вот вряд ли это связано с мельником и его малышкой, скорее меня ожидало что-то другое, и эта неизвестность…нет, не пугала меня, скорее раздражала.

- Вот! Уже пришли! — облегченно выдохнул толстяк, указывая на свой дом.

В прихожей нас встретила встревоженная свекровь и проводила в спальню.

Картина, представшая моим глазам, была далека от ожидаемой. На широкой кровати, обложенная подушками, полулежала та самая красавица-жена мельника, о которой в городе ходили слухи один чудеснее другого. Городские кумушки шептались, будто Пенхерст заложил мельницу, чтобы приворожить девицу. Никто не верил, что такая красотка вышла замуж по любви за хоть и зажиточного, но все же недотепу толстяка.

Сейчас же миссис Пентхерст, румяная и полная сил, с аппетитом уплетала пирожок с мясом. Увидев нас, она ахнула, отодвинула тарелку и рухнула на подушки, изображая предсмертную слабость.

Я молча подошла к резной люльке. Младенец и впрямь был прехорошеньким — пухлые щечки, темные ресницы, будто бархатные. И тончайшие, словно паутинка, перепонки между миниатюрными пальчиками. Я провела подушечкой пальца по крошечной ладошке, затем медленно подняла взгляд на молодую мать.

- Ну что, — тихо спросила я. — Сама расскажешь, или мне придется устраивать представление?

Девица залилась показными, обильными слезами.

- Что вы! Я ничего не знаю! Дитя проклято… это все она, ведьма! — ее палец дрожа уставился на меня.

Мельник забеспокоился, залепетал что-то утешительное. Я же, не отводя взгляда от «несчастной», жестом выпроводила его за дверь. Когда щелкнул замок, я скрестила руки на груди.

- Последний шанс. Будешь признаваться?

- Ты ничего не докажешь! — прошипела она, и в ее глазах, еще секунду назад полных слез, вспыхнул настоящий, яростный огонь.

В ответ я лишь усмехнулась и достала из складок платья небольшой флакон с водой, отливавшей серебром лунного света. Не дав ей опомниться, я плеснула жидкость ей на ноги.

Воздух задрожал, зазвенел, словно натянутая струна. Сорочка на девушке натянулась, затрещали швы, и из-под белоснежной ткани явилось нечто удивительное — великолепный, переливающийся перламутром с изумрудной чешуей, мощный русалочий хвост.

Притворство разом испарилось. Девушка забилась в настоящей, горькой истерике.

- Только… только мужу не говори! — взмолилась она, захлебываясь слезами. — Умоляю!

- А ты что, собиралась вечно прикидываться человеком? — устало спросила я.

- Я хотела… я думала, смогу скрыть, — прошептала она, отчаянно глотая воздух. — Ты же знаешь, что люди творят с теми, кто на них не похож.

Я молча кивнула. Знала.

- Скажи честно, — тихо спросила я, — почему выбрала именно его? Пенхерст, конечно, не бедняк, но… не бравый генерал, да и не первый красавец в округе. Могла бы пристроиться получше, раз уж решила прикинуться человеком.

Девушка смахнула с ресниц остатки слез и слабо улыбнулась.

- Он… он готовит невероятно вкусно. А его пироги с мясом и диким луком… — она чуть не расплакалась снова, но все же взяла себя в руки. — А еще он добрый. Искренне добрый. А я… я так устала от вечного холода, от темноты глубоких вод. Я хотела тепла, уюта, простой человеческой жизни. Как все.

- Но у тебя не получится «как все», — мягко, но твердо заметила я. — Ты свою дочку видела? Она — часть тебя.

- Пусть уж лучше думают, что ее прокляли, — с горькой решимостью прошептала молодая мать. — Проклятие можно снять. А если узнают, что она русалка… она навсегда останется изгоем. Я не хочу для нее такой доли.

Мне стало до боли ее жаль. Этот страх быть не таким, как все, был мне слишком хорошо знаком. Я вздохнула, сняла с шеи амулет с опалом. Холодный камень замер у меня в ладони, а затем наполнился мягким, мерцающим светом. Я нашептала древние слова, проводя амулетом над спящей малышкой. Легкая, едва заметная дымка окутала ребенка и растворилась.

- Готово, — сказала я, возвращая амулет на место. — Морок скроет ее особенности до совершеннолетия. Перепонки будут невидимы. А там… пусть сама решает, кем хочет быть. Среди лицемерных людей или в прохладных глубинах, где честность ценится выше притворства.

Я помогла высушить мокрый хвост, и вскоре к красивой обманщице вновь вернулся человеческий облик.

Молодая мать смотрела на меня с безграничной благодарностью.

- Прости меня… — выдохнула она. — И спасибо. Я никогда…

- Ладно уж, - отмахнулась я.- Давай уже пускать твоего благоверного, а то он там поди в обморок грохнулся от беспокойства.

Я отперла дверь и впустила хозяина дома.

- Ну что? — выпалил он, с надеждой глядя то на меня, то на жену, которая уже снова повеселела.

- Проклятие снято, — торжественно объявила я. — Но оно может вернуться, если в вашем доме не будет царить любовь и согласие. Запомните это.

Счастливый отец не стал вдаваться в подробности. Он с громким возгласом кинулся обнимать жену, а затем, развернувшись, чуть не задушил в объятиях меня. Через мгновение он сунул мне в руки теплый, завернутый в полотенце пирог, от которого вкусно пахло специями, и тяжелый, туго набитый монетами кошель.

Довольная исходом дела, я покинула гостеприимный дом мельника. Я шла, наслаждаясь чистым прохладным воздухом. Ночь была удивительно тихой, на бархатном небе горели бесчисленные звезды, а из моих рук исходил божественный аромат свежей выпечки, способный пробудить мертвого. Я уже строила радужные планы, как потрачу нежданно свалившееся золото, и мысленно предвкушала поздний ужин, который, конечно, придется поделить с котом. Этот пушистый пройдоха непременно отожмет самый сочный кусок… как всегда, пока я буду накрывать на стол.