Криминалист 6 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 14

Я открыл дверь и вошел. Стул стоял напротив задержанного, примерно в четырех футах от стола. Я сел, положил папку на колени. Не на стол, на стол кладут, когда хотят создать дистанцию. На колени, когда хотят разговаривать.

— Меня зовут Итан Митчелл. Я специальный агент ФБР из штаб-квартиры в Вашингтоне.

Тишина. Человек перевел взгляд с точки на стене на меня. Глаза серые, внимательные, совсем без эмоций. Не враждебные, не испуганные. Оценивающие.

— Я знаю, что вас зовут не Томас Уилки, — продолжил я ровным тоном. — Томас Уилки умер в тысяча девятьсот сорок третьем году в Кливленде, Огайо. Ему не исполнилось и года. Вы получили копию свидетельства о рождении из архива штата, подали заявление на паспорт и два года ездили по Европе. Великобритания, Нидерланды, Германия. Паспорт настоящий. Фотография переклеена. Подпись клерка подделана. Хорошая подделка, но это все-таки подделка.

Молчание. Но я заметил, что на слове «фотография переклеена» мышца у левого глаза задержанного дрогнула. Едва заметно, на четверть секунды.

Он не ожидал, что это обнаружат. Привык к небрежным проверкам на паспортном контроле, где таможенник листает страницы за три секунды и шлепает штамп. Не привык к тому, что кто-то поставит документ под лупу и ультрафиолет.

— Мне не очень интересно, кто вы на самом деле, — сказал я. Это неправда, разумеется, но в допросе первая фраза редко бывает правдой. — Мне интересно, кто сделал вам этот паспорт. Потому что тот же человек, или та же группа, сделал еще минимум два таких же. Дэвид Хоу. Уильям Кларк. Может быть, их десятки. Может их сотни. Вы всего лишь пешка. Мне нужен мастер, стоящий за вами. Вот о чем я хочу с вами поговорить.

Сначала стояла гробовая тишина. Потом человек разомкнул губы.

Голос оказался негромким, с мягким безакцентным произношением Среднего Запада, или тщательно поставленным безакцентным произношением.

— Я хочу поговорить с адвокатом.

Первые слова за три дня молчания. Я кивнул.

— Конечно. Агент Донован обеспечит вам телефон и справочник. Можете звонить вашему адвокату. Но подумайте вот о чем, пока будете ждать. Получение паспорта путем мошенничества это статья восемнадцать, параграф пятьсот сорок три. До десяти лет. Подделка федерального документа это срок до пятнадцати лет. Использование поддельных документов для пересечения границы это еще статья. Суммарно, при невыгодном раскладе, у вас есть возможность присесть на двадцать пять лет. Но если вы расскажете мне, кто поставляет свидетельства и кто переклеивает фотографии, прокурор может счесть это существенным содействием следствию. И мы можем заключить сделку.

Человек смотрел на меня несколько секунд. Потом снова отвел взгляд на стену. Аудиенция окончена.

Я встал, забрал папку и вышел. В коридоре Дэйв стоял все так же, прислонившись к стене.

— Заговорил?

— Попросил адвоката.

— Какой большой прогресс, — сказал Дэйв с иронией. — Три дня молчал, а тебе за пять минут ответил. Что ты ему сказал?

— Что фотография переклеена. Это его задело. Он думал, что работа мастера чистая.

Дэйв усмехнулся.

— Значит, гордится качеством. Интересно. — Он помолчал. — Что будем делать дальше?

— Дальше пусть ему предоставят адвоката. А пока мне нужно в паспортное бюро Балтимора. Форма «ДС-11», заявление на выдачу паспорта. Чен просил привезти оригинал заявки, конверт и все, что к ней прилагалось. Если найдем почерк заявителя и сравним с образцами, мы узнаем, заполнял форму сам задержанный или кто-то это сделал за него.

Мы вышли из здания. Балтиморский воздух пах угольным дымом, рыбой с Чесапикского залива и выхлопом от грузовиков, скопившихся у светофора на Ломбард-стрит.

Из порта донесся гудок буксира, низкий, протяжный, растянувшийся над крышами кирпичных складов. На углу стоял газетный киоск, в нем виднелись стопки «Балтимор Сан» и «Ивнинг Сан», на первой полосе предвыборные опросы и фотография Никсона с Мао. Продавец в кепке «Ориолс» раздавал газеты и сдачу медными центами из жестяной банки.

Дело только начиналось.

Глава 7

Оригинал

Я спустился в подвал в восемь утра, с конвертом из Балтимора и тремя архивными паспортами, полученными в отделе документации. Три экземпляра, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого, шестьдесят девятого и семидесятого годов выдачи. Три разных клерка, три разных подписи, три образца нормального, живого почерка для сравнения.

Чен уже работал. Халат застегнут на все пуговицы, очки сдвинуты на лоб, руки в белых хлопковых перчатках.

На столе перед ним стоял другой микроскоп, не тот «Бауш энд Ломб», на котором он рассматривал фотокопию два дня назад. Этот крупнее, тяжелее, с массивной черной станиной и двумя окулярами на изогнутых трубках.

«Карл Цейсс», западногерманское производство, модель «Стандарт», бинокулярный, с регулируемым увеличением от шести до сорока крат. Настоящий инструмент, не полевая лупа. Рядом на столе набор покровных стекол, миллиметровая линейка, карандаш и чистый лабораторный журнал в черном коленкоровом переплете.

Эмили сидела за вторым столом. Сегодня хвост перехвачен резинкой аккуратнее, чем в прошлый раз, и халат подогнан, видимо, ушила сама. Перед ней лежал открытый блокнот с записями, ровный мелкий почерк, поля расчерчены карандашом. Она подняла глаза, когда я вошел, и коротко кивнула.

— Привез? — спросил Чен.

— Привез.

Я вскрыл конверт и достал паспорт, тот самый, балтиморский, с зеленой обложкой и штампами Хитроу и Франкфурта. Чен принял документ кончиками пальцев, за самый край обложки, и положил на предметный столик микроскопа.

Раскрыл на странице данных. Подвел объектив, выбрал малое увеличение, шестикратное, и склонился к окулярам.

Секунд тридцать стояла мертвая тишина. Слышно только гудение люминесцентных ламп и щелчки барабана увеличения, когда Чен переключил на двенадцатикратное. Потом еще щелчок, уже двадцатикратное увеличение. Он рассматривал подпись клерка в нижнем правом углу.

— Эмили, — сказал он, не отрываясь от окуляров. — Подойди.

Она встала, подошла, стала рядом. Чен отодвинулся, уступая место.

— Посмотри на росчерк. Вся длина, от начала до конца. Обрати внимание на линию. Не на форму букв, а на саму линию, на ее фактуру.

Эмили прильнула к окулярам. Смотрела долго. Потом выпрямилась.

— Вибрация, — сказала она. — По всей длине. Очень мелкая, очень равномерная. Как рябь на воде.

— Опиши точнее.

Она снова наклонилась к микроскопу.

— Амплитуда одинаковая на каждом участке. Частота тоже. Нет случайных всплесков, нет затухания к концу строки. Как будто… — Она помолчала, подбирая слово. — Как будто линию провели по трафарету. Или с помощью какого-то направляющего приспособления.

Чен кивнул. Одобрение выразилось в том, что он не стал поправлять, значит, наблюдение верное. Он повернулся ко мне и заговорил ровным тоном, как на лекции:

— Когда человек расписывается, мышцы кисти и пальцев работают с разной скоростью и разной нагрузкой на каждом участке. В начале росчерка рука ускоряется, в середине выходит на крейсерскую скорость, к концу замедляется. Непроизвольные колебания пера, то, что мы называем физиологическим тремором, на каждом из этих участков различаются, разная амплитуда, разная частота. Это нормально, это неизбежно. — Он указал карандашом на паспорт Уилки. — Здесь колебания абсолютно однородны. Амплитуда приблизительно три тысячных дюйма. Частота около двенадцати циклов на дюйм. Одинаково в начале, середине и конце. Рука так не работает. Так работает механизм.

— Пантограф? — спросил я.

— Пантограф или подобное устройство. Принцип один, оператор ведет стилус по увеличенному шаблону, и через систему рычагов перо на рабочей поверхности воспроизводит движение в уменьшенном масштабе. Колебания, которые видит Эмили, это люфт в шарнирных соединениях рычагов. Он постоянный, потому что определяется зазорами в механизме, а не физиологией руки. Каждый пантограф дает уникальный рисунок вибрации, как отпечаток пальца, только металлический.