Криминалист 6 (СИ) - Тыналин Алим - Страница 9

Официант, молодой парень с бакенбардами, принес меню, одна ламинированная страница, стейки, бургеры и салаты. Николь закрыла меню через десять секунд.

— Бурбон «Уайлд Таркей», стейк средней прожарки, картошка.

— То же самое, — сказал я.

Официант кивнул и ушел.

Николь положила локти на стол, сцепила пальцы. Посмотрела на меня.

— Вы до сих пор на стандартном Модель десять?

— Да.

Она чуть поморщилась, так, как морщатся профессионалы, услышав о чем-то неоптимальном.

— Я на Модель девятнадцать. Комбат Магнум,.357, четырехдюймовый ствол.

— Тяжеловат для постоянного ношения, — сказал я.

— Зато хорошее останавливающее действие. — Она произнесла это спокойно, как инженер говорит о характеристиках детали. — У вас.38 Спешл, шесть зарядов в барабане. Консервативно.

— Надежно.

— Это одно и то же слово для людей без воображения.

Принесли бурбон. Я отпил, она тоже. Джукбокс сменил Кэрол Кинг на Джеймса Тейлора.

— Зато на пятидесяти ярдах ваш Магнум начинает разбрасывать, если спешишь, — сказал я. — Я проверял чужой, год назад. На двадцати пяти ярдах хорош, дальше требует времени на прицеливание.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— На двадцати пяти, да. Но на пятидесяти, если не торопиться, кладет точно. — Пауза. — Хотя на пятидесяти ярдах лучше М1911. Сорок пятый калибр на этой дистанции гарантирует. Останавливает с первого попадания, руки быстро привыкают к отдаче.

— Тяжелее носить.

— Всегда можно найти компромисс. — Она допила бурбон и поставила стакан. — Для скрытого ношения в гражданском я бы выбрала Смит-Вессон 39−2. Плоский, девять миллиметров, восемь плюс один. Быстро выхватывается.

— Но вы носите Магнум.

— У меня открытое ношение по должности. Мне не нужно скрывать.

Принесли стейки. Мы ели не торопясь. Разговор перешел на другое, на фильм, на Бурта Рейнольдса, на то, умеют ли актеры обращаться с оружием на экране.

Николь сказала, что почти никогда не умеют, и перечислила три конкретные сцены из разных фильмов, где хват неправильный. Я слушал и думал, что с ней можно молчать и это тоже нормально, она не заполняла паузы словами, не нервничала, не тянула разговор из вежливости.

На втором бурбоне она спросила:

— Тебя касается Уотергейт?

— Нет. Я в уголовных расследованиях. Это другое управление.

— А как там у вас атмосфера?

— Все ходят тихо, — сказал я. — Лишнего не говорят. Ждут чем кончится.

Она кивнула.

— У нас то же самое. Охраняешь человека, которого половина страны хочет посадить в тюрьму. Работа та же самая. Ощущение другое.

Она сказала это без злости и без лишних эмоций, просто констатировала. Я смотрел на нее и думал о Дженнифер, о том как она плакала в трубку на том конце провода и не понимала, какая у меня работа. И понял что думаю об этом уже как о давнем прошлом, как о чем-то, что закончилось и ушло.

Расплатились. Я оставил три доллара на столе.

На улице она остановилась на секунду, подняла воротник куртки. Посмотрела на меня.

— Поехали ко мне.

В этот раз ее квартира уже была знакомой. Окна на темный Потомак, мост Кеннеди в огнях, за ним Виргиния.

Николь включила торшер в углу, желтый неяркий свет. На полке у стены три виниловые пластинки стопкой и радиола «Магнавокс». Больше почти ничего, квартира обставлена скупо, по-военному, только самое необходимое.

Она бросила куртку на спинку стула, сняла плечевую кобуру, повесила на крюк у двери. Расстегнула верхнюю пуговицу рубашки. Повернулась ко мне.

Я шагнул к ней. Поцелуй получился не мягким, не осторожным, не тем первым осторожным поцелуем, каким обычно начинаются такие вечера.

Сразу твердым, коротким, без лишних предисловий, как все, что она делала, прямо и без промедления. Ее руки скользнули на мою грудь, нашли галстук, потянули узел вниз. Галстук упал на пол, за ним последовал пиджак.

Мы прошли в спальню. Темно, только желтая полоса из гостиной через приоткрытую дверь. Николь легла на кровать и смотрела на меня снизу вверх, без смущения, без игры, просто ждала. Я лег рядом.

Ее кожа была теплая, гладкая, с запахом табака и чуть мускуса. Когда я провел ладонью по ее боку, от плеча вниз по талии к бедру, она тихо выдохнула и закрыла глаза. Не с показным возбуждением, не для меня, просто отпустила.

Потом она была активной, направляла, поворачивалась как хотела, брала мою руку и клала туда, куда нужно, без слов, только движением. Резкая, точная, без лишней нежности, но и без холода.

Я следовал за ней. Когда приблизился сладкий финал, дыхание стало быстрее, потом совсем коротким, она прикусила губу и запрокинула голову, пальцы сжали простыню.

После Николь лежала на спине, смотрела в потолок. Я лежал рядом. Мы оба молчали, и молчание не требовало разговора.

Потом она встала, нашла в темноте пачку сигарет «Салем» на тумбочке, закурила, подошла к открытому окну. В свете с улицы ее обнаженный силуэт четко виднелся на фоне окна, девушка просто стояла, курила и смотрела на реку. За окном виднелся мост Кеннеди в огнях, темный и широкий Потомак, далекие огни Виргинии.

— Откуда именно ты из Ричмонда? — спросил я.

— Западная часть. Отец служил в Форт-Ли. Мы переезжали каждые три года, но Ричмонд дольше всего.

— Поэтому на стрельбище с детства?

— Отец брал меня с восьми лет. Говорил, что женщина должна уметь за себя постоять. — Она затянулась, выдохнула в ночь. — Мать была против. Она хотела чтобы я учила фортепьяно.

— И что?

— Я умею и то и другое. На фортепьяно намного хуже.

Я смотрел на ее спину, на прямые плечи, на дым сигареты, уходящий в темноту за окном.

— Вашингтон не город, — сказала она. — Декорация. Все приезжают, делают что нужно и уезжают. Или остаются и тоже превращаются в декорацию.

— Ты останешься тут?

Она подумала.

— Пока интересно. Потом посмотрим.

Она докурила, затушила сигарету о подоконник, бросила окурок в ночь. Вернулась в кровать, легла рядом. Не прижималась, просто лежала рядом, плечо к плечу. Через несколько минут ее дыхание выровнялось.

Я смотрел в потолок. За окном шумел ночной Вашингтон. Изредка проезжала машина, луч фар скользил по потолку и уходил.

В начале второго зазвонил телефон на тумбочке. Резко, громко, как всегда звонят телефоны среди ночи.

Она сняла трубку мгновенно, как будто не спала.

— Фарр. — Слушала молча секунд пятнадцать. — Буду через двадцать минут.

Положила трубку. Встала. Оделась быстро и точно, без суеты, в темноте: брюки, рубашка, куртка. Подошла к двери, сняла с крюка плечевую кобуру со «Смит-Вессоном», надела. Взяла ключи.

Остановилась на секунду. Посмотрела на меня.

— Кофе на плите. Дверь захлопнется сама.

И ушла. Щелчок замка, шаги по лестнице, потом тишина.

Я лежал в темной чужой квартире и смотрел в потолок. В пепельнице на подоконнике лежал ее окурок. За окном шумела ночная река.

Глава 5

Подделка

Утро понедельника, начало девятого. Я прошел по коридору третьего этажа здания Гувера мимо секретарши Глории, кивнул ей, получил в ответ короткую улыбку и насладился запахом кофе «Максвелл Хаус» из ее чашки.

В приемной Томпсона горел верхний свет, длинные люминесцентные трубки под потолком гудели, как всегда, на полтона выше, чем нужно. За дверью с матовым стеклом, на котором золотыми буквами значилось «Р. Томпсон, начальник отдела расследований», сидел сам Томпсон.

Я постучал дважды и вошел, не дожидаясь ответа. За месяцы работы под началом Томпсона я усвоил правило, если дверь не заперта, значит, можно. Если заперта, значит, совещание или сигара.

Кабинет не менялся с июня, когда я впервые перешагнул этот порог. Тот же металлический стол «Стилкейс», тяжелый, серый, шестьдесят на тридцать дюймов, заваленный папками и документами.

Та же фотография директора Грея на стене, официальный портрет в рамке, заменивший портрет Гувера три месяца назад. На подоконнике пепельница из темного стекла, набитая окурками сигар, и радиоприемник «Зенит», выключенный. За окном сентябрьское небо над Пенсильвания-авеню, низкое и серое, и шум утреннего вашингтонского трафика: гудки, рев автобусных моторов, далекий вой сирены.